Падая вверх

Его дом был пуст. Конура этого блохастого цыгана была пуста. Если бы Роман был чуть менее циничен, и чуть более поэтичен, он бы сравнил эту пустоту с той, что образовалась где-то в его груди, когда он понял, что его оставили. Оставили именно, блять, сейчас. Годфри ощутил, что начинает задыхаться. Не в буквальном смысле, разумеется, а чисто в метафорическом, но кого волнует эта разница, когда внутри так хреново. Черт бы побрал эту человечность. И мать, ожидающая его прямо под окнами, совершенно не способствовала успокоению. С ее гребаным сочувствующим выражением лица, при уверенном и самодовольном взгляде. Ещё бы. О да, она имела право сказать: «а я говорила». Потому что она, блять, говорила. А он… А он не то чтобы не верил, скорее не хотел. Ведь мы верим в то, во что хотим верить, верно? Как же, блять, иронично. Тоска, боль, разочарование, обида. Чувства накладывались друг на друга, заглушая собой весь окружающий мир. Нахрен это все. Слишком больно. Слишком много всего этого. К такому никогда не будешь готовым. Просто, мать его, никогда. Если бы Годфри сейчас не хотелось сдохнуть настолько сильно, он бы мог попытаться разобраться, что смогло задеть его больше: смерть кузины, побег раненной сестры, или, блять, предательство вшивой псины, по глупости и наивности принятой за друга. Не хотелось верить, что последнее задело больше. Что чертов цыган смог влезть в его душу настолько глубоко, что начинало тошнить при осознании. Вот только… Только это было не так. Наверное. Хрен его знает, на самом-то деле. Может, просто стало последним ударом. Ударом, сносящим к чертям крупицы самоконтроля. Роман с размаха впечатал кулак в стену, едва не пробив в ней дыру. Хотелось разнести здесь все к чертовой матери. Что его останавливало от этого шага, он и сам не знал. Может быть, мать на улице, что ждала от него именно этого: срыва, до которого оставались секунды. Может быть то, что он уже видел, как выглядит эта комната, если на ней выместить свой гнев. Картина действительно была знакома, не хватало только кота, испуганно жмущегося к стене… кота было жаль до сих пор, к слову… Роман невольно сравнил себя с Каспером. Каспер ведь тоже поверил этому блохастому падальщику, и тот, улучив возможность, свернул ему шею. Лучше бы он ему тоже шею свернул. Тогда хотя бы чувствовать больше не пришлось. Чувствовать… От всех этих чувств нет никакой пользы. Они раздирают душу изнутри, как клыки хищника вспарывают горло жертвы. Слишком мало плюсов, слишком много минусов. Пустота. Воспоминания, которых было не так уж и много, накрывали, подобно волне. Не было места, куда можно было бы посмотреть в этом чертовом трейлере, чтобы не утонуть в глубинах собственной памяти. Почему даже приятные воспоминания разрезали, подобно ножу? Почему свет так быстро сменился тьмой? Неужели это то, что ждало его с самого начала? Он ведь прекрасно осознавал, с кем имеет дело. Он не тешил себя надеждами, просто поддался моменту. И куда его это привело? Одна потеря на двоих, но такие разные решения. Шавка, как ей и положено, поджала хвост и сбежала, предоставляя разгребать проблемы всем остальным. Годфри закрыл глаза, вдохнув глубже. Он честно пытался понять. Таков образ жизни Питера, таков его путь, и судить его… Да пошел он нахрен, с этим пониманием. Роман не хотел его понимать. Он хотел найти его и свернуть шею. А лучше — душить медленно, глядя в глаза и пытаясь увидеть в них хоть что-то, напоминающее чувство вины. Хотелось разбить эту небритую рожу, чтобы на руках осталась его грязная кровь. Кровь… Ее должно быть очень много, чтобы буря внутри немного улеглась. Его оставили одного, именно когда он нуждался в поддержке. Кинули, как вещь, не стоящую внимания. Лишь бы свалить, не потрудившись понять. Лишь бы оказаться подальше и не страдать вместе с ним. Лишь бы самому было хорошо. Вот чего стоила эта дружба. Ничего. Вот только… Если так подумать, кто потерял больше? Роман вдохнул ещё глубже, лишь сейчас осознавая, что стоит на коленях у стены, монотонно продолжая скрести по ней кулаком. Именно скрести, потому что на удары сил уже не хватало. Внутренних сил, которых раньше было так много. Которые заставляли гореть, прожигая жизнь, как может только он. Сейчас… Сейчас в душе остались лишь тлеющие угли. Так кто… Кто на самом деле потерял больше? Бродяга-оборотень, не имеющий ничего, кроме своей опостылевшей «свободы», или он: Роман Годфри, у чьих ног теперь был весь город? Если отбросить в сторону эмоции и чувства, от проблемы оставалась лишь ситуация. Раз он теперь остался один… То он просто начнет сначала. С чистого листа, на котором никто не посмеет начеркать ничего лишнего. Никто не посмеет смять его. Когда ты один, тебе не приходится действовать с оглядкой на мнение кого-то ещё. Ты сам начинаешь решать для себя, какие поступки можно считать благодетельными, а какие — нет. Когда ты один, тебе плевать, заденет твой поступок чьи-то чувства, или нет. Роман, наконец, поднялся на ноги. Он оглянулся ещё раз, постепенно расслабляя лицо. Агония оставшегося один на один с чужим миром ребенка во взгляде постепенно сходила на нет. Сегодня он потерял того, кого считал другом. Сегодня он нашел того, кем он может стать.