Умная девочка

я умею легко завлечь тебя, ты меня — глубоко задеть. те, кто скажут, что это лечится, далеки от врачебных дел. пусть лишь факт твоего внимания — мне уже очень жёсткий риск. обнимай меня, обнимай меня, и гори оно всё, гори. Хедвиг.

Катя Стрелецкая девочка умная. Поэтому когда отец ей вежливо за завтраком сообщает, что Артем вышел из тюрьмы, она только губки кривит и плечиками узкими пожимает. Намазывает на тост масло и бодро хрустит, пока жует. После завтрака бежит в комнату и в подушку воет. И вроде как не должна так делать, вроде бы не должно быть тоскливо до дрожи, а вот, поди ж ты, плачет, размазывая слезы по фарфоровым щекам. Катя вообще много плачет, только вот легче от этого не становится ни разу. Глаза у брата — серые, темные, бурлящие, будто вода. Он похудел совсем, волосы едва начали отрастать, но как прежде высокий и статный, и улыбка совсем прежняя, почти кошачья, ласковая, и глаза поблескивают, и Катя сдерживает желание броситься ему на шею. Но вместо этого она только язвит и колкостями брызжет, будто водой ледяной, а Артем усмехается, говорит отцу, мол, выросла — это Катя угадывает по движению губ. Выросла. Слишком быстро. Слишком неправильно. Не так. Катя встречается с парнем, который ее гораздо старше — и нет, давайте обойдемся без сложных слов, вроде «сублимации», которые так сильно любит Тема. Она просто влюблена в этого парня, правда-правда, и вовсе она не старается любить парня, который старше ее, умнее ее, а еще резок так же, как и ее брат. Паша «плохой парень», такие ждут влюбленных дурочек около школы, пожевывая обветренными губами сигарету или косяк с травой, такие целуют наизлет и навылет, пухлые губы прикусывая, чтобы больше крови и меньше помады. А Тема сжимает ей ладошку своими длинными ледяными пальцами, смотрит в глаза сверху вниз, позволяет довериться, позволяет жалкую копирку сменить на оригинал:  — Кать, ты можешь мне доверять, — говорит, и Кате верить очень, очень хочется. — Я готов помочь и поддержать. Я здесь. Катя улыбается, прощается и прыгает на мотоцикл к своему парню, целуя долго, вязко, приторно, точно зная, что горящий взгляд Артема прожигает ей спину. Порой Катя лежит в постели, сон не идет, и она вспоминает черты с детства знакомого лица. Резкие, будто скульптором вырезанные, рот, нос, острые скулы, только тронь — можно порезаться. И весь Тема будто бы звенящий нерв, жилистый, высокий, будто струна натянутая, весь стремительный и властный. А глаза у него тёплые. И Катя знает правду — сколько бы не орали клиенты, сколько бы не грозились на Артема в суд подать, сколько бы отец ей не твердил, что Теме просто нравится быть Богом. Катя знает правду. Тема любит людей вокруг гораздо больше, чем самого себя. Катя не знает, что через день после того, как в тату-салон забегает смешной паренек, ее брат приходит к Паше. Препарирует его безжалостно, как какую-то лягушку, лежащую на операционном столе — без интереса, но с какой-то жуткой, безысходной жестокостью. Если бы Катя видела его, то не поверила бы. Столько в нем злости, столько ненависти, столько жажды разрушать.  — Приблизишься к моей сестре — я тебя наизнанку выверну, — обещает Тема с улыбкой, и его словам Паша верит. Потому что в глазах Артема Стрелецкого ярость. И потому что Паша знает — этой войны ему не выиграть. Чувствует парень, инстинктивно чувствует сердцем, печенью и прочим внутренним фаршем, что был он все это время лишь заменой, только пустышкой, а теперь вернулся оригинал. Теперь вернулся тот, ради кого были и поцелуи жаркие, вязкие, и руки по телу, и помада красная. Кате, их маленькой принцессе, нужен злой дракон, но ведь Паша не дракон, так, шавка жалкая, вякает да лает, хорош лишь, чтобы дыру в сердце заделать бумагой смятой, чтобы пустоту в жизни заполнить пьяными вечерами, болью от татуировок и неумелыми, неловкими прикосновениями — Паша только теперь понимает, что Катя на нем женскую силу свою пробовала, училась ради того, кто теперь смотрит бешеными, стальными глазами. Для своего личного дракона. И потому Паша легко отпускает ее. Знает, что маленькая принцесса будет плакать, но выйдет только лучше. Артем знает, что делает. И Паша теперь знает. А Катя и правда плачет. Приходит к брату, клянет его последними словами, думает — и нахрена ты из своей тюрьмы вышел, нахрена ты в мою жизнь вмешался, нахрена ты вообще ко мне лезешь. И среди всех этих злых, подростковых «нахрена» — мелькает одно, горькое и усталое, совсем не в духе Кати, своенравной дочурки и целеустремленной ученицы. Нахрена я тебя полюбила. Злится адски, дома папа на нервы капает, а Кате орать хочется, потому что ведь из-за него все, потому что все ведь по Фрейду — она будто между двух огней все детство мечется, незамеченная за этой войной двух гениев, недолюбленная, ненужная, на мать так сильно похожая. И Катя понимает вдруг, что только так и правильно. Она будто крутится в этом уроборосе, уродливом и до одури, до уродства предсказуемом — Тема похож на папу, она похожа на мать. Наступает на те же ошибки, на те же грабли, только бы счастливой стать. Только Тема ей не слишком умный однокурсник, который носит цветы и обнимает крепко, Тема ей старший брат. Круговерть ошибок, с каждым поколением только больнее и больнее, жестче и жестче. Уродство, превращенное в красоту. Извращение, что стало нормой. Катя из дома уходит. Детское упрямство, да. Желание показать, что она уже взрослая, только идти ей не к кому. В один миг из принцессы превратилась в бродяжку. В одну секунду после ласкового взгляда из уверенной, сильной, взрослой девушки превратилась в ребенка, которому нужна любовь. Одного касания пальцев к пальцам достаточно было, чтобы все ее ужимки стали пластмассовыми, чтобы она сама себя глупой куклой почувствовала. Потому что себе врать глупо, а Катя Стрелецкая девочка умная, под стать отцу и брату. Семейное это у них — горе от ума. А Тема встречает ее у офиса с этим глупым, кудрявым мальчиком. Они говорят. Тема всегда заставляет ее говорить, даже если сказать нечего. И Катя не выдерживает — на шею к нему бросается, и пазл будто встает на место, кусочек недостающий. Потому что здесь она чувствует себя дома. В Теминых руках — узловатых, нервных, жилистых. Чуткие белые пальцы музыканта касаются ее кожи, и она выгибается податливо, на цыпочки становится, чтобы ощущать полнее, чтобы любить крепче. Глупая-глупая Катя. Она теперь живет у него. Она ревнует его к Лере. Он ее — к Матвею и к этой глупой работе. А ведь на работу на эту она пошла лишь для того, чтобы доказать, чтобы дать понять, смотри, Тема, я уже взрослая, разгляди во мне женщину, пожалуйста, посмотри на меня другими глазами. Тема смотрит прежним ласковым взглядом. И ничего не меняется. После встречи с Дэном и его новой — не меркантильной — пассией, Катя на Тему брызжет раздражением и пассивной агрессией, а он удивительно молчалив и спокоен. И они возвращаются в отцовскую квартиру, и Тема вдруг заходит, вместо того, чтобы проводить Катю и идти обратно, в свой офис. У Кати в хрупкой грудной клетке дрожит сердце.  — Тем? — в голосе вопрос, неуверенность, слабость — Катя этого не допускает, но это ведь Тема, с ним можно, правда ведь, да?  — Иди в зал, — голос низкий, ему противиться не хочется, и Катя покорно голову наклоняет, идет, как он приказал. Садится на кожаный, холодный диван, складывает руки на острых коленях, как примерная ученица. А Артем проходит вслед за ней, садится в кресло напротив, смотрит пристально, взглядом изучает, будто ножом по живому кромсает.  — Говори, — предлагает. Сжимает стальными пальцами переносицу, а Катя молчит, завороженная этим простым жестом. — Говори же, ну! От окрика она дергается.  — Что? — язык непослушный, в горле сухо и гулко, пальцы дрожат, коленки трясутся, между бедер мокро.  — Ты знаешь, — он поднимает на нее тяжелый, темный взгляд. И она молчит. И он молчит, потому что это вот конечная точка. То, куда они оба пришли. То, где оба сожгут друг друга дотла. Катя вдыхает холодный, горький воздух, смотрит в окно, в пол, куда угодно, только не на брата. Он жесток — заставлять ее вслух проговаривать то постыдное, в чем она и в мыслях признаться себе не может.  — Хорошо, — говорит тихо, покорно, взгляд карих глаз следит за птицами, дрейфующими в небе. — Я влюблена в своего старшего брата. И снова это молчание — дрожащее, будто желе, напряженное, электрическое. Будто вот-вот молния ударит. Тикают часики на ее запястье. Она слышит, как прерывисто дышит сама. Пальцы сжимают край юбки.  — Тем, — зовет негромко и впервые смотрит на него. В упор. Доигрались, блять. — Скажи что-нибудь. Она тихая и покорная, потому что теперь только ему решать. Она с этой любовью долго живет, а вот он — психолог чертов, вывернет ее мозги, ее душу наизнанку, оставит с распотрошенным сердцем. Но она готова. Готова быть статуей идеальной, девочкой из мрамора, идеальной Галатеей для своего Пигмалиона. А у него взгляд мягкий. Ласковый и теплый, будто море. Будто небо, в котором утонуть можно. Он губы тонкие сжимает, лоб трет. Смотрит на нее с любовью. И Катя знает, что он думает. И Катя знает, что он сделает. Потому что она — копия матери. А он слишком похож на отца. Ошибка на ошибке. И Катя не боится, потому что знает, что так сделала бы мама. Катя бояться устала. Она садится на Темины колени, руки кладет ему на плечи. Смотрит и улыбается робко. Между бледных губ неярко и влажно блестят белые зубы.  — Поцелуй меня, — просит Катя. Тема целует. И руки его на бедрах ощущаются удивительно правильно. Безошибочно.