Горизонт

      Сан поморщил нос. Яркие лучи солнца врезались в миндальные глаза, а это мешало работать. Он недовольно надел кепку, спасаясь от надоедливых лучей. Это ужасно портило прическу, но поделать уже ничего было нельзя. Его глаза хотели зацепиться за что-то. Он понимал, что это может нарушить и без того хрупкое чувство спокойствия, но вместо того, чтобы бросить эту затею, вгляделся в окрестности парка пристальнее. Его рука потянулась к карману с сигаретами, но он тут же её отдернул, криво ухмыльнувшись.       На работе нельзя.       Через некоторое время Сан опустил глаза, выдвинул металлический ящик. Купюры и золотые монеты отливали на солнце ярким светом. Задвинул обратно, вздыхая. Деньги были на исходе, а вариантов лучшей работы так и не нашлось. Вдобавок, личная жизнь рушилась, как башни-близнецы в роковой день. Без надежды на спасение и реставрацию.       Он не любил лето. Не любил эту пору, потому что именно в неё он и не знал, чем занять себя. Дни тянулись мучительно долго, часто появлялась потребность в новых вещах. Когда он учился в школе, то не проработал ни одного дня. Все его дни проходили дома за компьютером или книгами, в кино с друзьями или в интернет-кафе с девушками. Но когда экзамены были сданы и уже нужно было решаться на университет, подходящий на ту специальность, которую он хочет, вот тут Сан задумался всерьез. Сидеть на шее у матери и отца он больше не мог. Ему почему-то казалось, что после успешной сдачи экзаменов все двери перед ним распахнутся. Но не открылось ни одной. Скитаясь в безнадежных поисках целую неделю, он устроился работать мороженщиком в парке. Из плюсов — бесплатное мороженое. Из минусов — мизерная зарплата, ворчливые клиенты и палящее солнце.       Также, что касается плюсов, он получил огромный бонус, когда в один из знойных дней он своей тележкой чуть не столкнул молодого парня, примерно его же возраста. Белокурые волосы, темные глаза, греческий нос и прямые губы — Сан знал, что это чертовски банально, но спертое дыхание в районе грудной клетки и учащенное сердцебиение помешали принести извинения. Так они и познакомились.       Уён оказался невероятно интересным человеком. Они с Саном разговаривали абсолютно на любые темы, спорили о политике и горячо обсуждали зарубежную литературу. Уён часто приходил в парк с мольбертом и небольшим рюкзаком, напичканными всевозможными кистями, гуашью, и акварелью. Отставлял все это в сторону, садился на скамью и разговаривал с Саном часами напролет, дожидаясь вечера. А потом, смотря на закат, доставал мольберт и бумагу, полностью уходя в процесс написания одного из своих шедевров. Сан любил его картины. Они внушали странную умиротворенность и спокойствие, от них веяло чем-то таким теплым, как лучами мартовского солнца, а от красок всегда исходил душистый запах, как если бы они были сделаны из сладких цветов. Уён всегда рисовал закаты и опускающееся солнце за линию горизонта. Когда Сан спрашивал о смысле, тот молчал. Молчал долго, затяжно, словно ему было нечего сказать. Но Чхве по глазам видел — ложь. Темные глаза говорили больше, чем малиновые губы. Поэтому он деликатно молчал, в своё не лез, дистанцию соблюдал, но страдал от витавшей в воздухе недосказанности.       Уён, оказывается, тоже подрабатывал — присматривал за детьми, продавал картины за копейки, но получал даже на долю больше, чем Сан. Иногда покупал у Чхве гору мороженого — себе и детям, с которыми приходил. Уён говорил, что делал это исключительно ради детей. Сан знал, что за мягкой улыбкой кроется другой ответ. Вернее, догадывался.       В один из дней Сан заработал слишком мало. Там едва хватало даже на проезд туда и обратно, и это заметно расстроило Чхве. Он никогда не умел прятать свои эмоции, а скрывать их от Уёна даже не было смысла — чужие проницательные глаза могли не только догадаться об истоках проблемы, так ещё и убрать камень с души. Только делал он это всегда по-разному. Гладил по голове, перебирая в тонких пальцах шелковистые каштановые волосы или же по нежной кожице рук поглаживал, выводил какие-то замысловатые узоры, а один раз даже нежно поцеловал пальцы Сана — все так же безмолвно, не роняя ни одного слова. Небо над ними окрасилось в персиковый цвет с розоватым отливом, а солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, медленно крались к ним сумерки — но это было совершенно не важно, главную роль тут играло сердце Сана, готовое было выпрыгнуть из груди. Чужие прикосновения вдруг стали невыносимы.       А от осознания влюбленности ком подкатил к горлу.       Так прошли два месяца — за беседами, молчанием, разлуками и непрерывными встречами. Сану хотелось большего, но от своего бессилия он был готов взвыть. Его чувства сделали его слишком трусливым. Все проведенные дни с Уёном были, несомненно, самыми лучшими днями в его жизни, но ежедневный стук сердца от его взглядов и вздрагивания от чужих прикосновений отравляли его жизнь. В какие-то моменты он думал, что не выдержит. И сегодня он решил признаться. Но с утра Уёна в парке не было, в обед он не появлялся, а парк отвечал ему угрюмой пустотой. Прогуливались по аллеям пары, семьи и пожилые люди, бегали дети, а самого важного человека здесь не было. Он поднял глаза к небу, сощурился, ловя глазами слепящие лучи солнца, прожигающие кожу. Лучше бы оно сожгло меня, думал Сан. Уж лучше бы полыхало сердце.       К вечеру погода изменилась. Потихоньку смеркалось. Сан решил уйти пораньше. На душе лежал камень, рожденный разлукой. Все казалось ему чужим. Место, сблизившее их, казалось ему пустотой, когда Уёна не было рядом. Его телефон предательски молчал. Недолго думая, Сан решил его проведать.       Открытая дверь напугала Сана, когда он, поднявшись по лестнице, заметил это. В голову лезли ужасные мысли, в ушах зазвенело. Накатил животный страх, задрожали пальцы. Свинцовыми ногами ступил он за порог, закрыл за собой дверь, прошел дальше. Дверь в комнату Уёна была закрыта. Ладонь легла на ручку — дверь мягко поддалась, бесшумно открываясь и впуская его в знакомую комнату. Вздох облегчения вырвался у Сана из груди, когда он заметил Уёна, растянувшегося на кровати. Сраженный крепким сном, он даже не представлял, каким красивым был в ту секунду. Растрепанные волосы придавали ему домашний вид, подрагивающие веки и пушистые ресницы чуть задрожали. Сан прошел ближе, сел на край кровати. Его взгляд упал на листы бумаги, валяющиеся на постели. Многочисленные эскизы, капли красок на простынях. Так выглядел его рай, его мечта, живая идея. Не хотелось уходить отсюда. Пробивающиеся в окна лучи малинового заката заставили Сана поднять глаза, засмотреться на прямую линию горизонта, на высокие горы…       Он вздрогнул, когда чужая рука накрыла его пальцы. Губы тронула нежная улыбка, когда он увидел, как медленно открываются глаза Уёна. Ещё не до конца проснувшийся, он вряд ли что-то понимал до конца. Уён посматривал на Сана и был частично удивлен его появлением здесь.       — Что ты здесь делаешь? — тихо спросил Уён.       — Ты не пришел сегодня. Я испугался, когда подумал, что с тобой могло что-то произойти, — последовал ответ.       Сан услышал тихий смешок, удивленно вскинул брови. Уён приподнялся на локтях, склонил голову набок. Рука Сана машинально потянулась к его щеке, легла на неё, как влитая. Уён склонил голову ещё ниже, чуть потерся и приложил свою руку на чужую ладонь.       — Я же говорил тебе вчера, что госпожа Пак просила меня посидеть у неё дома с Джонсоном, — как-то совсем ласково проговорил Уён, не отводя пристального взгляда от друга. — Ты преследовал какую-то другую причину, разве нет?       Сан отвернулся, не выдерживая взгляда и понимая, что он не сможет ответить на поставленный вопрос. Вдруг, пальцы Уёна коснулись его подбородка, притянули к себе чуть ближе. Глаза столкнулись в головокружительном вихре.       — Не отворачивайся от меня, — тихо прошептал Уён, наклоняясь чуть ближе, к вишнёвым губам Сана.       Старший поддался вперед, касаясь чужих губ. Обычное прикосновение переросло в нечто большее, Уён как-то осмелел, поддаваясь чужим ласкам. Ничто в жизни не могло быть слаще его губ. Они целовались медленно, лениво, тягуче, никуда не торопясь, словно не было нужды. Рука Сана легла на чужое плечо, чуть надавливая, а Уён покорно лёг на подушки. Сан целует осторожно, боясь спугнуть, но Уён не боится. Счастливая улыбка того разрывает поцелуй, но им двоим не хватает воздуха, чтобы что-то сказать, воздух застыл, остановка — табу. Сердце Сана замирало от нежности и любви. Руки Уёна скользили по чужой талии, а в голову Сану вдруг прилетела мысль: он здесь с ним сейчас, он был с ним до этого и останется до самого конца. Безмолвная клятва закрепилась печатью на устах Уёна. Комната полностью погрузилась во мрак.       Уён прогнулся в спине, когда губы Сана мягко касались его шеи, а руки сжимали тонкие пальцы. Он понимал — это и есть любовь, где-то динамичная, резкая, а сейчас нежная и проникновенная. Со своими нюансами и крохотными недостатками, которые дополняли её. Уён часто задышал, когда Сан начал расстегивать его темную рубашку, а шершавые подушечки пальцев случайно касались кожи, опаляя её и словно покрывая ожогами. Рука Сана легла на пах Уёна, он почувствовал видимую выпуклость в узких, сковывающих все движения джинсах. Их губы воссоединились вновь в страстном поцелуе, укравшим у Уёна первый тихий сладкий стон, приласкавший слух Сана, как нежное звучание арфы в полуночной тиши.       Уён стянул с Сана футболку, порывисто кидая её куда-то на пол — это не имело значения сейчас, когда любая ткань не давала ему возможности насладиться, тронуть, коснуться рельефного тела пальцами и губами. Сан склонился ниже, потеревшись пахом, выбивая этим из Уёна последний воздух. Тот задвигал бедрами, поддавшись парню в нелепой игре, которую они затеяли.       Одежда мешала, липла, хотелось сорвать её, избавиться, выкинуть. Уён судорожно расстегивал ремень на джинсах Сана, умудряясь ударить пальчик об металлическую бляшку ремня. Сан этот жест расценил как призыв, поднося палец к губам и целуя ушибленное место. Он заметил даже во мраке, какой нежностью отливали глаза Уёна в тот момент, и это заставило его ценить все моменты так, будто они последние и их больше никогда не будет.       Когда Уён избавился от своих джинс, то сразу закинул ноги на бедра Сана, надавливая и заставляя его прижаться к нему ниже. Сан покрывал поцелуями все чужое лицо и тело, ни один миллиметр кожи Уёна не оставался без должного внимания. Он стянул с парня боксеры, а тот сразу же свел ноги, стесняясь своей наготы. Руками закрывая лицо, он чувствовал, как весь горит. Сан понимающе улыбнулся, прошептал на ухо тому что-то, заставившее его частично расслабиться. Оба нагие, совершенно не готовые к дальнейшему, они жадно ловили этот момент и отхватывали каждое ощущение, стараясь задержать его в своей памяти до самого конца. Пальцы Сана скользнули меж ягодиц Уёна. Вводя первый палец, он почувствовал, как задрожал всем телом его возлюбленный, щурясь от дискомфорта. Палец Сана нащупал бугорок простаты, выбив из Уёна болевой стон, который он не смог сдержать. Начав его массировать, параллельно вводя и второй палец, в уголках глаз Уёна скопились жемчужные слезы, которые он никак не мог сдержать, стыдясь вдвойне проявлений чувств.       — Прости, — зашептал он, простонав в следующую секунду, чувствуя, как умело двигаются чужие пальцы в нем.       Сан успокаивающе начал поглаживать Уёна по щеке и этот жест сделал больше, чем слова: избавиться от болевых ощущений было невозможно, но осознание того, что за болью последует наслаждение, и что Сан сделает для этого все возможное — вот, что помогало ему прийти в себя. Третий палец доставил еще больше боли, но Уён зажмурился, не давая себе проявить слабину. Он выгнулся, приподнялся на локтях и впился в сладкие губы Сана. Это походило на пытку больную, но сладкую, и эта противоречивость сводила Уёна с ума.       Смазки у обоих не было, но подсобил крем, стоящий на тумбочке Уёна. Сладкий запах лаванды подсластил этот момент ещё больше, но блаженную улыбку на лице Уёна прогнал его окрик, когда он почувствовал, что член Сана скользнул внутрь него. Слёзы текли по лицу бесперерывно, и Сан выразил мысль о том, что ему стоило бы остановиться, но округлившиеся глаза Уёна не дали ему это сделать — парень схватил Сана за руку и замотал головой. Уён громко простонал, когда Сан начал двигаться внутри него, сначала медленно, затем набирая темп. Руки Уёна с рук сместились выше, на плечи, а затем на спину, несильно царапая её каждый раз, когда Сан начинал ускоряться, а Уён пытался принять в себя член на всю длину.       Было больно поначалу, но сладкая нега разлилась по венам Чона, и он целовал, целовал Сана без остановки, пребывая в состоянии полного блаженства и удовлетворения.       — Я люблю тебя, — прошептал Уён так тихо, что даже засомневался в том, услышал ли Сан его слова.       Сан двигался быстро, но плавно, его мускулистые руки упирались в кровать по обе стороны, и Уён переключился на них, даря и посвящая им всю нежность и мягкость своих губ. Сан набирает темп вновь, попадая туда, где у Уёна от ощущений летят из глаз искры и слёзы. Он теряется в мыслях и чувствах, как в бесконечном лабиринте, чувствуя, что приближается к концу. Уён двигается бедрами навстречу, сладко и гортанно стонет, царапает чужую спину, бесконечно шепчет на ухо тихое «Люблю». Сану кажется, что он чувствует абсолютно каждую реакцию чужого организма, который был уже на пределе, наслаждаясь сладкой истомой. Сан кончает с громким стоном, выходя из Уёна, а тот улыбается — уже машинально, по-детски счастливо, ложась рядом и сплетая их пальцы вместе. Разворачивается к Сану, кладет руку ему на грудь, вновь вырисовывая что-то пальчиками на ней, думает о чем-то с минуту.       — Я люблю тебя, — вновь шепот, словно боясь, что яркие звезды украдут его любовь. — Вся наша жизнь с тобой за горизонтом. Там, в недосягаемости. Мы будем идти за ней, но никогда не достигнем той точки.       Уён замолкает, касаясь губами губ Сана, с уже стёртой вишневой помадой.       — Я всегда буду рядом с тобой.