emptiness
15 июля 2022 г., 10:44
Смешно, наверно, осознавать, что мотылёк, летя на свет, никогда не понимает близости смерти до той поры, пока его мёртвое тело не полетит камнем вниз…
Бледная, почти мертвецкая кожа слишком плотно прилегает к каждой из косточек. Его ребра и позвонки можно по пальцам пересчитать. А скулы, так некрасиво выделенные на этом болезненном лице, уже давно не придают парню привлекательности, а лишь сильнее уродуют когда-то прекрасное лицо. Чонгук болен анорексией уже долгое время, хотя сам никогда не признает ни своей болезненной, до ужаса доведённой худобы, ни боли по всему телу, которая после нескольких месяцев стала настолько привычной, что даже не чувствовалась совсем. Он не признает проблемы до тех самых пор, пока не начнёт умирать на этом грёбанном диване. — Чон, ты опять за своё? Ты зачем выбросил еду в мусорку? — сначала из-за дверного проёма выныривает голова, а после выплывает и тело, которое на фоне этого худощавого мальчишки выглядело слишком тучно и бесформенно. — Я же просил, хотя бы салат пожуй! — Хён, я правда не голоден. Вот проголодаюсь — поем, — Чонгук немного ворочается на диване и своими большими, впалыми глазами смотрит на друга. — Честно, я поем вечером… — Сколько можно, Гук? Зачем ты ради него устраиваешь этот цирк?! Он даже в твою сторону не посмотрит, а ты всё худеешь и худеешь! Зачем, объясни мне, ты продолжаешь это делать? — Юнги морщится от злости, но старается сдерживаться, хотя с каждым мгновением это удаётся всё хуже и хуже. Чонгук отворачивается и поджимает губы. Хрупкое тело содрогается, и в следующую же секунду слышится тихий всхлип. — Он посмотрит, хён, вот увидишь… Он обязательно посмотрит, — обиженно хмуря брови, говорит Чон, свернувшись и поджимая под себя коленки, такие же худые, как и его талия. Юнги вздыхает, так глубоко и обречённо, что кажется вот-вот и он сам заплачет. Юнги устал. Устал видеть Чонгука таким. Беспомощным и наивным. — Но даже если так, то посмотрит он тебя только в том случае, если ты перестанешь выглядеть как иссохший, больной старик! Посмотри в зеркало, у тебя ребра торчат, щёки впалые, нога по обхвату чуть ли не тоньше шеи, а ключицы… Да ими порезаться можно! — Мин снова оглядел это болезненное создание, которое всё с тем же наивным взглядом смотрело на него. — Но Тэхён сказал, что любит очень худых, не больше 40 килограмм, — и ведь Мин видит: Чонгук действительно верит словам Тэхёна, действительно считает, что он его примет… — Чон, да открой ты глаза, при твоём росте 40 килограмм — это почти скелет, перетянутый кожей! — глаза блондина слезятся, внутри что-то болезненно режет. — Значит стану скелетом! Да и вообще, хватит беспокоится, я здоров! — брюнет бросает гневный взгляд на Юнги и окончательно от него отворачивается, заворачиваясь в одеяло и укладываясь на подушку. Юнги вздыхает и всё же сдерживает слёзы, сильно жмуря глаза. — Господи, помоги… Юнги всеми силами вот уже полгода пытается вытащить Гука из этого состояния. Кормит его, водит по психологам и психотерапевтам, по всем врачам, даже таблетки не раз пробовал давать, а итог один и тот же — худое тело, острые ключицы и ноги-тросточки. Для лечения требуется прежде всего желание выздороветь у самого пациента. Он должен осознать и понять своё состояние… А Чон не признает. Не понимает, что эта болезненная худоба вовсе не идёт ему на пользу и уж точно не подходит как возможность сблизиться со своей любовью. А Чон как глупый ребёнок, уцепился за одно слово и давай все силы только на это и тратить. Что поделать, если из фразы о том, что Тэхёну нравятся худые девушки до 40 килограмм, он оставил только худые до 40, а про девушек даже не вспомнил. Ведь Тэ явно сказал, что в парнях не интересуется, так почему Чонгук так слепо идёт к этим 40? Юнги и так, и так изворачивается, все силы прикладывая на то, чтобы хоть один кусочек попал в рот этому глупому ребёнку. Смешно, но в свои 18 Чон выглядел на все 88, хотя что уж там, даже покойник выглядят сочнее, чем эта тросточка с глазами. Каждый божий день Мин встаёт с опаской, что найдёт тело друга уже бездыханным и окончательно сморщившимся. А каждую ночь боится увидеть его в последний раз, поэтому перед сном сжимает его в своих объятиях так, что слышит хруст костей. Костей его бедного, глупенького Чонгука.***
— Ты уже идёшь спать? — Чонгук улыбается, как всегда улыбается этой кроличьей улыбкой, единственной, что осталась неизменной с тех времён, когда голова брюнета ещё не была забита этими глупыми мыслями о похудении. — Да, устал, — бурчит Юнги, никак не отвечая на улыбку. Он молча ложится рядом с Чонгуком (они спят на одном диване, потому что в квартире Юнги кроватей не водится, зато в его квартире всегда водится худенький парень с болезненной влюблённостью к Тэхёну) и отворачивается от него к стене. — Эй, ты обиделся что ли? Ну чего ты? — неожиданно для Юнги Чонгук начинает к нему прижиматься, обвивает его своими худыми руками, которыми едва ли удаётся полностью обхватить Юнги. Мин ведь не тонкий, он любит покушать, а ещё до боли в сердце любит его — хрупкого, глупого Чонгука. — Я не обижен, просто настроения нет, — тем же сухим тоном шепчет блондин, хотя внутри что-то скручивается. Хочется просто схватить этого дурачка и прижать к себе настолько сильно, что больно будет обоим, а потом Юнги бы насильно его откормил, вбил бы в голову Чона мысли о том, что никаких Тэхёнов ему и не нужно, а достаточно всего лишь быть рядышком и утопать в ночных поцелуях и любви друг к другу. Но вот в чем проблема — Чонгук Юнги не любит. Чонгук любит Тэхёна. — Но я же вижу, что что-то не так, — Чонгук ещё сильнее ластиться к Юнги как кошка. Трётся головой о его широкую спину и как можно глубже вдыхает его аромат. — Хён настолько сильно меня ненавидит, что даже не хочет поговорить? Юнги сдаётся, не выдерживая этих пыток ласками и поворачивается к Чонгуку. Тот невинно хлопает глазками и едва слышно дышит через раз. — Ещё не известно, кто кого ненавидит, — вздыхает блондин и прижимает к себе Чона как плюшевого мишку. — Это же ты меня постоянно отвергаешь! Будто на этом Тэхёне свет клином сошёлся, — парень обиженно дует губки и отстраняется от Чонгука, желая посмотреть тому в глаза ещё раз. — Я не ненавижу тебя! — Чон мотает головой и мягко улыбается на недовольное лицо хёна. — Просто вышло так… Мне Тэхён нравится больше, чем ты… Но тебя я тоже очень люблю! — уверенно кивает парень и невесомо касается губ блондина своими. Тот ошарашено смотрит на Чона. Он ни разу его не целовал, а тут столько нежностей, как у кошки весной. — Раз ты меня любишь, то пожалуйста, ешь как все люди! — умоляюще смотрит Юнги, обхватывая одной своей ладонью тоненькую талию парня. — Я ем! Кушаю как все! — Ну и куда уходит вся еда, что ты ешь? Неужели это всё съедают бабочки в животе? Или вся масса и энергия уходит на рост тех крыльев, которые ты так тщательно бережёшь ото всех? — Юнги тихо вздыхает и взглядом проходится по крошечному телу, всё такое хрупкое, что одно касание и всё — сломалась фарфоровая кукла. — Ну же, ответь, маленький, сломанный ангел, — Мин улыбается, но эта улыбка тонет в печали и в глубоких глазах брюнета, который всё с той же детской доверчивостью смотрит на друга. — Не бабочки, хён, а мотыльки… Нет во мне бабочек, только глупые-глупые мотыльки, — Чонгук вдруг резко опускает взгляд и переворачивается на спину, вглядываясь уже не в карие глаза, а в потолок, белый и высокий. — Ну и чем же эти мотыльки отличаются от бабочек, м? — От них пустотой веет, понимаешь? — И снова этот детский, жалкий взгляд устремляется в глубину зрачка карих глаз. — Бабочки — когда любишь чисто, красиво и правильно, а мотыльки… когда любишь болезненно и беспричинно… — То есть ты сам понимаешь, что любить его неправильно? — Да, понимаю, но не могу разлюбить… Мотыльки не позволяют. Они все летят и летят вверх, к свету. Вот-вот обожгутся и умрут, но летят, ещё быстрее летят, чтобы перед смертью почувствовать тепло… — Чонгук замолкает на время, видимо, собираясь с мыслями. — Ведь бабочки в животе живут, порхают там, щекоча все внутренности, и разносят по телу волну необъяснимого, но такого приятного счастья, а мотыльки… они только боль разносят, а своими массивными крыльями душу отягощают. Не счастье это, и даже не любовь… Какое-то неправильное болезненное чувство пустоты… — А восполнить её? Заполнить эту пустоту чем-нибудь нельзя? — Юнги теперь сам как ребёнок смотрит на Чона и внимательно, с трепетом слушает каждое слово. — Если бы я действительно знал, то сейчас ты бы не видел меня вот таким — жалким и глупым… Если бы я только сам понимал, как избавиться от этого… — большие глаза начинают сильнее блестеть под лучами настольной лампы. Как маленький ребёнок Чон поджимает губы, сдерживая слёзы и ком в горле. Неприятно, обидно и плохо. Прямо как в детстве. — Хён, эти мотыльки внутри меня… Я же умру из-за них… — всхлип. Такой болезненный, что всё у Юнги скручивается внутри. Он видит эти слёзы и чувствует эту боль в себе. — Не говори ерунду… С тобой все будет хорошо… Вот увидишь, через лет так 5 мы будем жить в своём доме, у нас будет 2 кота и 3 собаки. Я буду готовить тебе завтраки, обеды и ужины, а ты будешь самым счастливым человеком на планете… — улыбка перетягивает уголки губ, но от этого становится ещё хуже. Представления о таком далёком, нереальном будущем кажутся Юнги всего лишь мечтой. — Каждый день мы будем встречать с улыбкой. А закаты будем провожать на берегу моря… Яркие солнечные лучи будут светить на твоё лицо, делая тебя ещё более прекрасным, а слабый, морской ветерок будет колыхать твои волосы. Мы будем самыми сча… — А Тэхён? — внутри что-то рвётся, со скрипом сдавливая сердце. Юнги замолкает и смотрит на Чонгука. Губы то открываются, то закрываются, ничего не выходит, слова не идут с языка, а душа, кажется и вовсе переполняется кровью. Мин молча отворачивается и ложится к стене, почти полностью закрываясь одеялом. Хочется согреться, но с каждой секундой молчания становится лишь холоднее. — Эй? Что-то не так? — Чонгук легонько касается парня и оттягивает край одеяла. В ответ молчание, Юнги лишь тихо, сдержанно всхлипывает и окончательно уходит под одеяло с головой. — Я… Прости… — и снова в груди неприятно колет. Опять пустота заполняет всё. Мотыльки внутри внезапно просыпаются и начинают беспорядочно летать, царапая внутренности своими острыми, как ножи крыльями. Чувство вины заполняет лёгкие. Чонгук задыхается, но не может помочь ни себе, ни другим…***
— Я сегодня приду поздно. Много незавершённой работы осталось с прошлой недели. Еда, если вдруг захочешь, в холодильнике. Пока, — Юнги даже не смотрит на парня. А в словах не чувствуется самого Юнги. После вчерашней ночи он будто изменился. Изменилось отношение к Чону. — Спасибо, — тихо шепчет брюнет в пустоту квартиры. Вот он снова остался наедине со своими мотыльками. И снова они требует пищи. Начинают съедать Чонгука изнутри. И Чон не выдерживает. Поддаётся слабости и хватает телефон, вновь набирая уже давно заученный номер. Не отвечает. Опять. Но Чонгуку не привыкать. Уже не в первый раз происходит такое, поэтому не унывая, он набирает на этот же номер сообщение.— Доброе утро<3 — Ты хорошо спал? Надеюсь, что да… — Если тебе интересно, то я сегодня не смог нормально поспать. Снились кошмары. Я бы хотел, чтобы ты был рядом в тот момент. С тобой мне не страшно — Как поживает твоя собака? Я видел у тебя историю, где ты едешь с ней в ветклинику. Надеюсь, всё хорошо. — Если тебе станет скучно или плохо, я всегда здесь. Можешь позвонить или написать. — Удачного дня~
Чонгук сквозь слёзы смотрит на клавиатуру и еле как отправляет последнее сообщение. 1176 непрочитанных сообщений Тэхён их даже не видит. От этого у Чонгука в груди болит. Очень сильно, но терпимо. Он привык. Привык сам себя мучить, привык ощущать внутри этих мотыльков, привык к пустоте и боли, но… Чонгук не привык причинять боль другим, поэтому мысли о Юнги не покидают его никогда. Чон бы отдал многое, если не всё, чтобы Юнги оставил его. Он видит, как старший страдает из-за него. И единственным решением этого является для Чонгука расставание. Юнги забудет о нём и перестанет мучиться.***
Юнги опять представляет весь этот ужас в голове, перед тем как зайти в дом. Там его опять ждёт Чонгук. Его этот наивный, детский взгляд. Холодные, тоненькие руки… Два поворота в замочной скважине и дверь открыта. Из квартиры как никогда веет пустотой и холодом. — Чонгук, я дома! — оповещает Юнги, снимая куртку и обувь. Тишина. Она давит на барабанные перепонки — Чонгук? Ты дома? — и та же тишина лезвием проходит по шее. Тревога разносится по всему телу. Сердце стучит по вискам. Юнги нервно кусает губы и взгляд его мечется по комнате. Что-то очень нехорошое закралось в его голову. «С тобой же всё в порядке, да, Гуки?» — мысленно успокаивает себя Юнги. — «В конце концов, ты же не поступишь так с мной?» Мин осматривает все комнаты и, никого не найдя, вздыхает и идёт в ванную, чтобы наконец умыться и смыть с себя хоть капельку усталости. — Боже! Ты ж глупый идиот! — Мин бросает всё из рук. Телефон и ключи с грохотом падают на пол, как и сам Юнги. В ванне лежит его хрупкий, исхудавший Чонгук. У него опущенные веки, синие губы и бледная кожа. Юнги достаёт его тело из красной воды и щупает пульс. Поздно. Уже давно было поздно. Его холодное тело лежало на руках Юнги как кукла. Только эта кукла давно потеряла свою красоту. Впалые глаза и щёки. Худые руки и ноги. Острые коленки, локти и ключицы. Чонгук таял прямо на глазах у Юнги все эти чёртовы шесть месяцев. — Я ведь любил тебя так же сильно, как ты любил этого грёбанного мудака… Чего тебе не хватало, мой сломанный ангел? — Юнги бережно и нежно гладил Чонгука, прижимаясь к его телу. Он не хотел его отпускать, но Чонгук уже давно сам себя отпустил. — Надеюсь, что теперь ты не будешь страдать…***
На следующий день Юнги нашёл телефон Чонгука. На обоях стояла его фотография с Тэхёном. В заметках Мин прочитал последнюю запись: «Мотыльки разрушили мою жизнь, а пустота стала единственным чувством, которое я был способен ощутить…»
