ветер стихает

лицо ши цинсюаня даже в забытье подернуто дымкой отчаяния и страха. сломанный, ненавидящий свое все еще бьющееся в агонии сердце. хэ сюаню это знакомо. в обреченности тонуть проще, чем в черных водах. он усмехается — горько и побежденно. все так, как и должно было быть. все правильно. ложь, которая станет правдой, если повторить достаточно раз. фонари взмывают в небесную высь — фонари для тех, кому они уже совсем-совсем не нужны. и плач, и скорбь, и тихие молитвы верующих — ничего из этого не вернет их богов, уничтоженных руками демона с острой, безжизненной улыбкой на застывшем лице без капли жалости. добро и зло приобретают в людских устах четкие образы. это всегда проще. хэ сюань привык — насколько вообще можно к такому привыкнуть, — к пустоте этой, которую он терпеливо, на протяжении столетий заполнял ненавистью и яростью, похожей на бушующий шторм. время — ничто для тех, кто бессмертен, только не стоит наивно считать это даром. в отличие от собирателя цветов под кровавым дождем, его ничего не держало, кроме жгучего желания вырвать сердца из грудных клеток братьев ши и положить их на могилы своих родных вместо цветов. убив одного, он похоронил ненависть внутри, оставшись наедине с разъедающей все пустотой. убив второго, он похоронил самого себя вместе с ним. ши цинсюань смеется беззаботно и радостно, посылает ему — на небесах еще, — улыбку за улыбкой и подставляет лицо с развевающимися иссиня-черными волосами порыву им же призванного теплого ветра. ребенок, не знавший горя и потерь, юный бог, на чей алтарь была брошена чужая судьба — небрежно и не задумываясь ни на миг. жизнь, расцветшая на костях, пепле и лжи. в ши цинсюане — ничего настоящего. хэ сюань знает, что может покончить с этим в любой момент, сомкнуть руки на чужой шее и, не моргая, смотреть, как в чужих глазах искорками растворяется жизнь — до одури медленно и так же мучительно, как умирал он сам. смотри, бог ветров, — вся твоя жизнь лишь красивая иллюзия. треснет, рассыпется на сотни осколков — ползи по битому стеклу за спасением. никто не услышит, никто никогда не слышит. пусть ослепит ненависть, пусть — с головой упасть в ее океан, что затянет глубже черных вод. разве есть еще что-то? разве что-то кроме нее осталось? медлит. были целые столетия — еще подождать нетрудно, с ненавистью можно ужиться. когда его пальцы наконец-то смыкаются на белоснежном шелке, оставляя на чужой шее проступать темные следы, он не чувствует абсолютно ни-че-го, глядя в абсолютно опустевшие глаза. проводит пальцами медленно по чужим губам — алая кровь бутоном цветка. ши цинсюань молчит и смотрит слепо на оторванную голову брата с искаженными до неузнаваемости чертами лица, на распростертое, изуродованное тело, в котором бы никто больше не узнал прежнего величественного повелителя вод. хэ сюаню хочется погрузить руки в чужую грудную клетку, услышать крик надрывный, чтобы заполнить эту тишину оглушающую, опустошающую, закричать самому, сломать ее пополам, впиться в чужие, холодные губы до крови, убитьубитьубить — только непонятно, кого из них. жизни в ши цинсюане все равно уже нет. ветер стихает. ничего не идет так, как должно было быть. ши цинсюань не похож на гордого, обласканного небесами, счастливого бога, улыбающегося ему ярче, чем солнечный свет. ши цинсюань — тысячи осколков. ему не к лицу кровь и слезы, только это уже неважно. совсем-совсем неважно. бог ветров уже не кричит, сотрясаясь всем телом, раздирая кожу до крови, пытаясь вырваться из цепей. бог ветров не плачет и не умоляет, захлебываясь в рыданиях, ничего не видя из-за горячих слез. не желая видеть. больше не зовет человека, которого на самом деле никогда не знал. бог ветров больше не улыбается ему. губы ши цинсюаня — холод и соль. чужие руки — изодранный кандалами шелк на тонких запястьях. капли крови — не своей, чужой, застывшие на белоснежной, полупрозрачной коже дикими цветами. изорванное ханьфу и изломанный, треснутый веер у ног. ши цинсюань весь — хрупкость и осколки прежнего бога, любимца небес. сердце наружу. больше не нужно. больше не хочет биться. разве это не должно быть прекрасно? ши цинсюань — мертвый мертвый мертвый — смотрит и шепчет надтреснуто и пусто: — я хочу умереть. хэ сюань хотел уничтожить его сам, заставляя смотреть на руины своей-чужой судьбы и развеять душу по чертовому ветру. ши цинсюань только рад. шепот глухой, — тишина не рушится: — убей меня, пожалуйста, убей, убейубейбей. бог ветров должен был молить о смерти. желать отчаянно, просить, цепляясь за черный подол, стоя на руинах всего, что когда-то принадлежало хэ сюаню. тот итог, который ждал его с самого начала. это не милосердие: хэ сюань мертв уже давно, смертью и обернется. и чужой, и своей. ненависть истлела дотла. хэ сюань тоже. ши цинсюань и ши уду сгинули в черных водах. смех выходит горьким и терпким, царапает горло битым стеклом и рассыпается в воздухе, растворяясь в беззвездной тьме. я не убью тебя. ведь ты у ж е мертв.