Глава 32. Правда и боль слаще лжи во благо.
3 октября 2020 г., 10:33
Когда течение реки выбросило его на берег, он с небывалой жадностью принялся вдыхать и выдыхать, словно это были последние минуты его жизни. Боль отступила, её заменил холод.
И вновь он видел её, как тогда, при первой битве под Амхарой, когда он бился против Таммита Илзорта. Чёрные кудри, бледная кожа и чёрная до земли ряса. Она склонилась над ним, отрицательно качая головой.
— Твоё время ещё не пришло — так тихо и нежно произнесла она. Айдан захрипел.
— Скажи, когда… я хоть готов буду — но она вновь испарилась, рассыпавшись в пыль и прах, а её слова застыли в его ушах. Айдан попытался подняться, но сил не было вовсе. Настолько сильно он устал, что сон одолел его в мгновение ока.
***
— Мой мальчик, ты очень добрый человек. Мой любимый и дорогой мальчик, ты так много прошёл, вставай, вставай мой Айдан. — как же он был рад слышать этот голос. Родной, любимый и нежный голос матери. В непроглядной тьме окутавшего его мрака, он стоял на коленях. Он тихо молился, представляя, как сейчас он просыпается, а рядом тихо сопит Сейна. — Мама? Мама ты ли это или я просто схожу с ума? Скажи, что это ты, молю тебя, скажи, что всё закончилось, что ты рядом, а я дома! — Слёзы накатили внезапно. Он не рыдал навзрыд, он тихо плакал, от осознания того, что это не может быть правдой. Что Лара и Мартин мертвы, что это его галлюцинации, плод умирающего воображения. — Я всегда рядом с тобою, мой любимый сынок. — Она никогда его так не называла. нет, враньё! Это скверное враньё, она всегда называла его так! Сейчас Лара, с золотыми волосами и голубыми глазами, смотрела на своего сына, улыбаясь, стараясь придать ему сил. Айдан смотрел на неё и плакал. Она подошла к нему и положила нежную лекарскую руку на голову, а после прижала сына к себе так сильно, как только могла — Ты никогда меня так не называла? Или же это ложь Отца Тьмы? Нет, я знаю, что это варньё! Иы же любила меня? — он уткнулся в её колени, словно провинившийся ребенок. У него не было сил, он не мог сдержать страха и истерики. — Ты не представляешь, как сильно я жалею, что так редко говорила, как сильно люблю тебя! — Её голос заставил тьму содрогнуться, и вместе мрака пришёл свет, тёплый, словно солнце, он заливал их лучами, отгораживая от тьмы. — Я устал, мама. Я так сильно устал. У меня нет сил, я хочу домой, хочу вновь просыпаться и видеть тебя, слышать твой голос, чувствовать, как ты касаешься меня, когда смахиваешь слёзы с щёк. Я хочу к вам, хочу умереть… — эти слова вырывались сами собой. Он не мог смотреть её в глаза, потому что он не сберег своих родителей. — Любимый, как же ты вырос! Ты стал взрослым и сильным мужчиной, твоё время так далеко, тебе предстоит ещё так многое сделать. Вставай, мой мальчик ибо впереди битвы. Впереди те, кому ты нужен. Впереди та, кто найдёт в себе силы назвать тебя сыном. — она погладила его голову и страх отступил. Он почувствовал, что сейчас находиться в безопасность. — Кто я, Лара? Кто я такой? Бастард, который должен будет умереть, что бы всё встало на свои места? Скажи мне, мама.- только она могла ответить на этот вопрос. — Ты — мой сын, Айдан. Мой дорогой, любимый, единственный сын. Кровинка моя, как же сильно я люблю тебя, всем своим сердцем болею за тебя. Как сильно я хочу быть с тобою, я бы смеялась, веселилась и плакала вместе с тобою, но я рядом, в твоей голове, в твоём сердце, я всегда была с тобою. Вставай, солнце моё, мой сыночек, душа моя. Проснись. Ты нужен им. Всем им. — Каким же великим теплом были наполнены слова этой женщины. Какую любовь она вкладывала в них, что бы её сын смог подняться? Она аккуратно поцеловала его в макушку. — Покой нам только снится. Вставай, сын. Ещё многое нужно сделать — позади Мартина стояла Лара, в своём прекрасном платье зелёного цвета, волосы её были прибраны в хитросплетённую косу, так как она любила. Мартин, одетый в фартук кузнеца стоял на шаг впереди и притягивал Айдану могучую руку. Он принял помощь, но боль, накатившая новой вспышкой, заставила его вновь упасть. Отец в очередной раз помог сыну подняться. Её волосы были чуть светлыми, а глаза истинного цвета. Нет, Айдан абсолютно был не похож на него, тем более, на Лару. — Просто скажи мне, отец, Мартин, скажи кто мои родители? — с мольбой спросил Айдан. Мартин отрицательно покачал головой и нахмурился. — Ты скоро об этом узнаешь. Тебе мой совет, прими правду такой, какая она есть. Хоть семья не начинается и не заканчивается общей кровью, твоя судьба будет переплетена с теми, в ком течет твоя кровь. — Айдан устал, но он внимательно слушал его, так как сердцем чувствовал, что возможно в последний раз видит их. — Я горжусь тобою, сын. О другом и мечтать не могу. Не разочаруй меня, и не расстраивай её — Мартин кивнул в сторону Лары, которая звала его. Она звала его к свету, что прояснял непроглядную мглу. Вскоре Мартин, взяв Лару под руку, ушёл. А Айдан вновь остался один, один во тьме, один в этой растреклятой мгле…***
Боль вскоре отступила. Он проснулся через несколько часов, когда солнце уже прошло свой зенит и только начало уходить к горизонту, чтобы день уступил место ночи. Внезапно над ним пронеслась крылатая тень. Он обратил свой взор к небу, зверь, а точнее грифон с золотыми перьями, массивнее всех своих сородичей, несколько раз прокружил вокруг него, и вскоре, махая побитым крылом, размах которых был, сопоставим с тремя двуручными клинками, приземлился в паре метров от Айдана, рассекая воздух и сотрясая землю. Могучими лапами зверь зашагал к ездоку, с опаской поглядывая на кровь, что продолжала течь из его ран. Орлиная морда сменила злость и ярость на неподдельное беспокойство, зрачки расширились и почти заполнились всю радужку, как шершавый язык зверья прошёлся по щеке Айдана. Он бы засмеялся, если бы на это были силы. Капрал положил руку на клюв, и грифон покорно сел рядом, ненароком закрывая ездока своими крыльями, как щитом. Ему бы не хотелось умереть у грифона на глаза, иначе зверь сойдёт с ума. — Альва…. — еле слышно прошептал он, и зверь отозвался, мяукнув. Айдан, наверное, не привыкнет к тому, что грифоны умеют мяукать, как кошки. Альва положила орлиную морду на его тело и встрепенулась, когда почувствовала, что раны его заражены тёмной скверной. Орлиные глаза наполнились страхом и злостью, Альва принялась вертеть головой, потому что чувствовала боль Айдана, как свою. Когда она предпринял попытку подняться, грифон сей же момент подставила шею, когда Айдана вновь начал падать. Он вцепился в неё мертвой хваткой, потому что боялся вновь упасть и не проснуться на этот раз. Раны не заживали, кровь за несколько часов не запеклась, а значит, он сможет залечить их только магией или в храме. «Жаль, рядом нет близнецов» — подумал он, понимая, что вскоре истечет кровью.***
Дориан-Ор-Махан и Айзора Трайден мчались на своих конях вслед за Альвой, так быстро как могли. Даже с ушибленным крылом императорский грифон мог обогнать даже дракона, а когда жизнь ездока под угрозой, и речи не может быть о промедлении! Ни гном, ни леди Трайден не могли поверить в то, что Падший пришёл именно за Айданом. Хотя, Дориан уже дал этому логическое объяснение. У его народа есть для этого отдельный термин. Докан-Домар-Торхорт-Хириан или же Тот-кого-лелеет-сама-Судьба. Такие люди всегда попадают в центр любых событий, такие люди — легенды и герои, вокруг который вертится мироздание, такие люди — избранники пророчеств. Айзора с трудом в это верила, а гном и не заставляли её верить во что либо. Айдан был для него братом по оружию, и коли легионеру пришлось столкнуться и наверняка ещё придётся сразиться с исчадьем Ненасытного, Дориан будем ему всячески помогать, ведь гном никогда не бросал на ветер данные им слова. С местью он может и повременить. Всё-таки, он всего лишь изгнанник. А Айдан, Докан-Домар-Торхорт-Хириан или же Тот-кого-лелеет-сама-Судьба. Они скакали два часа, ещё два часа у них ушло на то, чтобы найти узкий брод, для переправы через реку. Сказать, что было трудно — ничего не сказать, но императорский грифон служился для них ориентиром. Дориан прекрасно видел, как волнуется Ринойская Львица, как дрожат её руки и как часто она дышит. Такое внимание, без вопросов не останется. Но гном и сам замечал, что начинал нервничать, потому что они прошли уже лигу, а ни Айдана, ни Альвы не было видно. Но вскоре они его нашли. Альва сидела рядом с ним. Никогда прежде они не видели, как плачет грифон. Этого зрелища гном никогда не забудет. Могучий зверь подогнул под себя лапы, склонил голову над своим ездоком и слёзы из орлиных глаз лились ручьём. Айзора только намеривалась кинуться к Айдану, что лежал и, как казалось, не дышал. Альва взглянула на неё. Наверное, она узнала из обоих, потому что не обратила на них внимания, мордой тыкаясь в плечо Айдана, пятясь его разбудить. Айзора склонилась над ним. Казалось, сейчас она разрыдаться, но на лице её проступила надежда, когда она услышала сдавленный хрип Айдана. Дориан сей же момент подскочил к ней и помог поднять его. — Он не выживет, если поедем на лошадях. — проговорил гном. — Он же свалится и разобьётся, если полетит. — протараторила леди Трайден. — Пристегнёшься и полетишь с ним. От тебя зависит его жизнь, а приведу лошадей. — сказал Дориан в бороду, усаживая Айдана в седло Альвы. — Нет, я высоты боюсь — испуганно пискнула она, на что Дориан тут же зарычал. — Он умрёт! Либо ты с ним, либо он умрёт и кори себя всю жизнь за это! — злоба гнома вывела её из оцепенения. Айзора, с трясущимися ногами и руками залезла в седло Альвы, привязала к себе Айдана и туго застегнула все ремни. Зубами она отбивала «Последний пляс» и десятки молитв. Альва встрепенулась, расправила могучие крылья, и взмывал вверх над рекою, улетая в сторону Кулдара. Айзора впилась в спину Айдана. Её хотелось зажмуриться и завопить, но когда грифон, чуть покачиваясь из-за повреждённого крыла, наконец-то начала плавно планировать, она взглянула на мир с высоты грифоньего полета и изумилась. Она завидовала всем наездниками и драконам, она бы душу продала за то, что бы летать так же каждый день. Но сейчас, она почувствовала, как рука её обагрилась от крови Анкита, и сердце её забилось как бешенное. Словно дикая, она принялась подгонять грифона, который и без того летел так быстро как мог.***
Много лет назад.
Маленький Карин, или как его любя называли мама и сестра, Марк, чётко помнил те дни, когда их семье пришлось спасться бегством от гнева старого императора Кровогорья, Ульериха Пятого. Отец его, Эммануэль, был человеком резким и горячим, а поэтому сразу присоединился к восстанию, которой позже окрестили«Бунтом Четырех Легионов», а совместно с этим бунтом, развязалась Великая Война Домов. Помнится, Карин не понимал, почему его мама и сестра плачут столь горькими слезами, но мальчик все сердцем возненавидел всё, что было хоть как-то связано с империей. Его родные не должны лить слёзы. Его отец погиб, и тело его так и не было погребено по фамильным традициям. Уже тогда он знал, что ничего хорошего от империи не дождёшься, служи ты ей верой и правдой хоть век, жертвуй всеми и всем, что тебе дорого и только тогда, может быть, станешь героем, которого забудут уже через день. В тот день, когда они пересекли границу и оказались в земле Хаэфила, мальчик поклялся, что любой ценой отомстить за падение своего рода, гибель отца и слёзы матери и сестры Жизнь в послевоенном Хаэфиле оказалось трудной. Сыну дворянина пришлось работать в поте лица, чтобы восстановить былое величие своей семьи. Марк усердно тренировался, учился ночам и днями, шёл по Пути Чести и Меча, делала всё, чтобы его семья стала вновь дворянским родом. Как и любой мальчишка, он мечтал о силе Неранового Наследника, которого в Хаэфиле звали Акквирентом Восьмиглавого Дракона. Когда крылатый змей с восьмью головами служил гербом Династии Тор-Ханоральд, в простом народе, Династия Крови Дракона. Но понимание того, Карин не станет Акквирентом по одной простой причине, сподвигнуло его вступить в ряды Золотых Легионов Хаэфила, на службу Короля Аладены. Карин не был Стонн’Касселом. Ох уж эти вездесущие Стонн’Касселы! В Хаэфиле о них одновременно слагали легенды и плевались при их упоминании. Восславляли былых представителей рода и посрамляли самое новое поколение, на чём свет стоит. Карин относился ко вторым, из-за того, что узнал от чьей руки погиб его отец, Эммануэль. Глава рода Кикспаргх погиб от руки сына Эврадара Эфеса Солнца, от руки Орина Стонн’Кассела. Ярость в нём выжигала любую боль, лень и усталость. Днями напролёт он по крупицам восстанавливал свой род, грезя о войне, в которой он отомстит империи. Но до того рокового дня было ещё далеко. Уже в более сознательном возрасте, мать Карина, Абигейл, подыскала ему жену из дворца Аладенского дворца. Красавицу, племянницу короля Арентия, пусть и не признанную, леди Матильду Юльдару Этильд. Договорные браки обычно не сулили ничего хорошего и заключались как обычно в целях выгоды, но этот брак оказался счастливым. Любви двух молодых сердец могли позавидовать Неран и Юмкарана. Увы, с заведением наследников семьи Кикспаргх пришлось повременить, война вновь стучалась в двери Свободных Земель Хаэфила.***
Титул Чемпиона Аладены Карин получил во время нашествия амункеров из Даргона. Их царь вознамерился захватить Хаэфил. Король Арентий созвал всех верных ему воинов и мужей, способных держать оружие и повел их в бой под своими золотыми стягами, на которых горевал чёрный бык. «Мощь. Сила. Честь» — таковы были девизы полков Золотых Легионов. Их желтые плащи были подобны солнцу, а каждый доспех позолочен магическим металлом. В то время, молодой Карин Марк Кикспаргх уходил на войну, оставив под сердцем своей любимой жены тепло и новую жизнь. Перед войной всегда так. Любой мужчина хочет оставить после себя хоть что-то, а женщина хочет оставить частичку любимого у себя. Может быть, поэтому перед войной рождалось столько детей, большинство из которых оставались без отцов или становились сиротами и подкидышами? Поход не увенчался успехом. Амункеры погнали золотые полки взашей, прямо до Имеральдовых Врат Аладены. Полководец, брат короля Арентия, Тиберий, погиб в первой схватке, в засаде устроенной амункерами. Казалось, что конец близок. Не было золотых плащей, были лишь кровь, грязь и смерть, косившее ряды Золотых Полков, как в день Жатвы. Лейтенант Карин организовал оборону на подступах к городу. В предместьях Золотые Легионеры били ящеролюдов намного эффективнее. Полгода они вели партизанскую войну и собрав все силы свободных земель, люди, гномы и эльфы Хаэфила дали амункерам решающий бой близ Каритонского Холма. Земля сотрясалась под шагами огромных, на две головы выше самого высокого человека, ящеролюдов, закованных в стальные доспехи, вооружённых двуручными саблями и пятиметровыми пиками. Золотые Полки встретили их звоном мечей и топоров и в той битве ни один амункер не смог сберечь своей змеиной головы. Звон стали о сталь рвал небеса Каритонского Холма. Вопли, крики и боевые мантры расходились на лиги округи, кровь лилась рекою, гарды стрел сыпались на воинов Даргона, а под мечом Карина стонала плоть. В тот день Золотые Легионы прошли крещение Даргонским Нашествием, и на свободных Землях воцарился мир. Карин вернулся героем и был назначен капитаном золотых легионов, получив вдобавок титул Чемпиона Аладены. В день его награждения в залах дворца присутствовали посланники империи Кровогорья, пришедшие с предложение мира и сотрудничества. И Король Арентий не согласился, как бы Карин его не уговаривал, сколько бы ни говорил, пытался объяснить, что имперцам верить нельзя, что они вероломны, малодушны и коварны, что именно из-за них им прошлось бежать и основывать Хаэфил! Но Арентий дал ему приказ подчиниться, а уж когда Карин совсем забыл о приличиях, пригрозил тем, что его дети уже никогда не восстановят величие рода Кикспаргхов, коли он не будет вести себя с королём подобающе.***
В скором времени леди Матильда должна была родить королевскую двойню, так уж говорили маги, которые осматривали и следили за леди Кикспаргх. «Подарок Небес» — двойняшки, мальчик и девочка. Пара месяцев и род Кикспаргхов получит стразу двух наследников. Пусть и беременность для Матильды проходила тяжело, женщина святилась от счастья. Её муж был героем и Чемпионом Столицы, пусть и горячим, и чересчур поспешным в своих решениях, она любила его всем сердцем и была в не себя от счастья, что родит двух прекрасных детей, от того, кого любит всем сердцем. Но чем ближе приближался день, когда она должна была родить, тем больше мрачнела её жизнь. Пусть сестра Карина, Мейли и его мать Абигейл были рядом, Матильде хотелось, чтобы её муж был рядом и держал её за руку. Карин стал нервным, невыносимым, истеричным и злым. Только и думал о том, как бы отомстить империи. Все говорили ему забыть об этой глупой мести, забыть о том, чтобы слепо бросаться на меч, ведь скоро ему нужно будет учить и заботится о своих детях, но он никого слушать не желал. Ни жену, ни сестру, ни мать, ни боевых товарищей, поклявшихся на костях своих пращуров служить ему верой и правдой. В ту злополучную ночь она решила спуститься семейный склеп, где Карин так часто проводил время. Лекари не одобряли её манию всюду ходить и всем помогать, тем более при такой сложной беременности. Переступая с ноги на ногу, вразвалочку, как пингвин северных земель, женщина спустилась по ступеням спиральной лестницы вниз и встала как вкапанная, затаив дыханье. Глубокой ночью, в сухом склепе, в котором все подношения уже начинали тлеть, а несколько тусклых факелов горели, отбрасывая тени ночных кошмаров, Карин стоял у алтаря отца. Матильда не знала, что он хотел сделать, и положила ладони на живот. Её и без того слабое сердце билось в сотни раз сильнее, чем если бы она бежала от дракона. Её муж покрутил в руках нож и приложил лезвием к ладони. Женщина простонала, когда ребёнок в её чреве, пнул её по внутренним органам. Карин неловко вернул нож на отцовский алтарь, порезав палец. Шикнув, он обернулся и испуганно посмотрел на жену. — Любовь моя, что с тобою? Скажи мне! Я же ведь ночами не сплю, неужели ты больше не любишь меня, неужели не будешь любить наших детей? — казалось, она сейчас же разрыдается, нежные, ласковые и больше глаза серого цвета наполнились слезами. Карин подскочил к ней, поднял на руки и понёс наверх, в опочивальни. — Душа моя, ну что же ты надумала? Как я не могу любить тебя и наших детей? Ради тебя и наших детей я готов бросить всё! Прости меня, моя любовь. Я не буду ни кому мстить, буду жить в мире, буду любить наших детей и тебя! — говорил он ласково и любя. На его руках она уснула, уложив её на тёплые перины, Карин уснул рядом, поглаживая по голове, вдыхая нежный аромат прекрасный и родных для него волос светлого и насыщенного цвета. Он уснул, любуясь её скулами, мягкими щеками, красными подбородком и полными губами. Но ни она, но он не увидели, что капля его крови упала на алтарь, окропив странную статуэтку, в виде мужчины, что доспехом в красном орнаменте, который сросся с его костями, а на щите, что держался в руке статуэтки, была изображена ненасытная пасть… Настал тот заветный день, когда Матильда должна была родить. Крики молодой роженицы были слышны по всей Аладене, и каждый, кто мог, молился за здравье женщины и её детей. Почти весь день крики не стихали весь день и ближе к закату солнца, вместо криков новорождённых детей, был слышим отчаянный вопль, крик человека, который срывал глотку в кровь. Сердце Матильды не выдержало. Она умерла, родив на свет мертвых детей. Бледная, неживая и холодная, она держала на руках двух младенцев, укутанных в пелену. Их младенческие губы были холодными, а щеки нестепенно фиолетовыми. Карин вбежал в комнату и упал перед мертвой женой на колени. Тишину разорвал его отчаянный крик. Сам не понимая, что он творит и какому голосу повинуется, он вбежал в склеп, и разрезав свою ладонь, омыл алтарь отца в крови, в том числе странную статуэтку. — Ненастный! — взмолился он, падая на колени — услышь мой зов! — как только кровь растеклась по всей комнате, перед ним предстал он. Аэрон Тай-Фер. Четвёртый Старый Бог. — Сын мой, что за горе свалилось на твои плечи? — спросил он. — Умоляю, верни их! — безвольно кричал Карин, заливаясь слезами. Ненасытный подошёл к нему и положил руку на голову, тихо и успокаивающе шипя. — Сын мой, я скорблю с тобою. Единственное, что я могу сделать, это отправить их жить в золотые дворцы, дабы их и твои страдания прекратились. Неужели я сосредоточение зла? — он обращается к нему и Карин, всхлипывая, отвечает. — Так нам говорили. Так нас учили — капитан Хаэфила знает, что врать он не может. — От страха и страдания, дитя бежит к родителю. Мой долг, как отца, помочь, просветить и наставить на путь. — голос его повелевает тьмой, что окутывает их с ног до головы. — Умоляю, я хочу, чтобы они вновь дышали, жили… — шепчет Карин. — Так и будет, сын мой. Но как дитя моё, ты должен исполнить мою волю — Карин поднимает взор, покорно и быстро кивая. — Отправляйся ко дворцу Аладены объяви себя Наследником Нерана, а я пока исполни твою просьбу. —***
Близ крепости Вингхайяр.
Дориан наблюдал за полётом грифона некоторое время. Однако, из воды, на берег выплыл человек в чёрном доспехе с красным орнаментом. На его лице вновь проявлялись черты живого человека. Черные волосы и карие глаза вновь набрались силы, чтобы отбросить скверну Ненасытного. На четвереньках он отполз подальше от воды, которая причиняла ему боль. Дориан покрепче сжал секиру и шагнул вперед. Падший сдернул с себя капюшон и шлем, обнажая изгнившее, осквернённое тело. Из его рта послышался хрип мольбы. — Кто ты, гном? — спрашивает он. — Дориан-Ор-Махан — отвечает рыжебородый. — Отруби голову и сожги меня, Дориан-Ор-Махан. Передай Айдану, я — Карин Кикспаргх. Я не хотел этого, я… уважаю его — на секунду в его глаза появилась жизнь. Дориан исполнил его волю. Лезвие секиры со свистом разрезало воздух, а после, у этого места в небеса клубился столб чёрного дыма.***
— Что же ты наделал, мой глупый — нежно произнесла Матильда, всем телом прижимаясь к мужу. Щековые перины их ложа служат прикрытием для их ногаты, а их дети тихо посапывают в детских кроватках. — Прости меня, любовь моя — плача говорит он, прижимаясь к её груди. «Ну, вот что я с ним поделаю? Он же не знал. Мой глупый. Мой любимый» - думает Матильда, целуя его своими полными губами в лоб. Это их рай. Нет здесь зла и страданий. Рядом только они. Карин тихо плачет, через слёзы простит у неё прощения, а она гладит по его голове. — Всё кончено — говорит она, и он засыпает в её объятых.***
Гарет Стонн’Кассел приметил, что Луиза Коутрен была красива. Однако сердце его принадлежало леди Алетре Рейн. Кстати о ней, Алетра всё время проводила с капелланами или лекарям, выхаживая больных и раненных, чем завевала любовь и признание все гарнизона Кулдара. Капитан гвардии, дворянин из Тира, Брен Хелдфит, вместе с Гаретом, Паулем и Зашеиром Пашаром, слушал доклад капитана Коутрен. Нужно ли было говорить, что их челюсти ещё долго свисали к полу, когда больше пяти сотен грифонов вместе с наездниками расквартировались в гарнизоне Кулдара, затем, буквально через пару дней, в крепость пришло Шестой Красный Легиона. И каждый второй слух ходил об Айдане Анките, который умудрился стать ездоком императорского грифона. Зашеир ничуть не удивился рассказу. Он уважал капрала и верил в то, что он, как говорят на юге «Щиар-катар». На общеимперском языке это звучало как: «Герой-создающий-легенды» Луиза отмечала его героизм и отвагу, капитан гвардии как всегда был прогружен в свои мысли, а Гарета пронзило чувство гордости, за то, что в его подчинённо служит такой легионер. Только вот он дал клятву, что будет молчать… Несколько дней прошло за усердными переговорами о предстоящей войне с Лоренцом. Подкреплений из других провинций всё не было, магов из Дейн-Педа тоже, Марий написал, что Амхаре был найден рог Алкирион, и что сейчас это его приоритетная цель. Чувство того, что Гарет просто-напросто остался один перед превосходящими силами противника, всё нагнетало и нагнетало. Куда ещё хуже? А ведь было куда… Через пару дней к крепости подлетел императорский грифон с двумя ездками на спине. Огромный и властный зверь приземлился посередине крепостного двора и тут же упал. Настолько сильно он устал. С его спины слетела Айзора Трайден, что во всё горло вопила: — Лекаря!!! — затем, с седла слетел Айдан, с разорванным доспехом, весь бледный и окровавленный. Гарет и Пауль одними из первых подлетели к нему. Стоило капеллану приподнять доспех капрала, как тот отлетел от него, словно от прокажённого. Гарет то же видел эти ран. Раны от проклятого адаматитового клинка, который носят Падшие и Губители. Айзора, захлёбываясь собственными слезами, рассказал им обо всём, что произошло после битвы за Вингрхайяр. И слышал её весь гарнизон. Анкита быстро перенесли в казарменный храм Страх Богов, раздели до пояса, уложили на алтарь в центре зала. Гарет первый раз испытывал это животный страх, что сейчас он не сможет помочь ему. Что Айдан погибнет на его руках. Дюжина. Ровно двенадцать капелланов встали вокруг лечебного алтаря, вознося молитвы к Старым Богам. Руки Пауля засияли золотым свечением. Он положи ладони на почерневшие раны юноши. Свет заливал его. Чернота заполнила его вены и жилы, оскверняя разум и сердце. Всё громче и громче капелланы пели свои молитвы, всё сильнее и сильнее светил золотой свет из рук Пауля. Никогда прежде Гарет не слышал, что так сильно кричали от боли. Он и Вал Маилаул держали Айдана за руки и ноги, когда он в очередной раз пронзительно завопил от боли, пытаясь вскочить с алтаря. Казалось, его крик был похож на крик банши или же разъяренного грифона. Вскоре он сорвал голос и только тихо выл, но от этого Гарету не стало легче. Магия Пауля помогла ему. Свет изничтожил скверну, что уже глубоко засела в нём и залечила чудовищные раны. — Шрамы на всю жизнь останутся. Шрамы и кошмары. — проговорил Пауль, тихо и устало. Его капелланы подхватили его под руки, когда он упал без сознания. — Кто он такой, Гарет?! — Айзора злобно зарычала. Ей хотелось взять его за груди и ударить об стену, и так он бы сделала, если бы у неё были силы. — Я дал клятву — только и ответил он. Больше она не сумела добиться, как бы не кричала, не истерила, и вскоре ушла заливать горе элем. За Айданом же ухаживала лекарка Каймлина из Шестого Легиона и Алетра, посменно. Каждый день капитан проверял его. Каждый день наделялся, что он вот-вот очнётся. Иногда видел, как с ним говорили братья Маилаулы и их подружка Сурана Стегон. Иногда видел, как Айзора стирала пот с его лба. — Он молод и силён. Он выживет — словно успокаивая Гарета, говорила Алетра и тут же спрашивала: — Кто он тебе, Гарет? Даже если сын, я к нему в матери не напрашиваюсь. Мне-то ты можешь сказать — но каждый раз он отвечал одно и то же: — Я дал клятву — пусть на него обижались, пусть его бранили и не понимали, но сейчас он думал о том, нарушить ли ему эту клятву ведь Орин сказал: «Даже он не должен знать» Через несколько дней Айдан очнулся. Он ещё был слаб, но первыми его словами, когда он проснулся, были: — Позовите капитан. — Гарет пришёл незамедлительно и велел всем не беспокоить их, оставить их одних. Айдан лежал на лечебном алтаре. В свете факелов виднелись его раны, только-только принявшиеся затягиваться. Повисло молчание. Они смотрели друг на друга. У обоих были зелёные глаза с изумрудным отливом. Превозмогая боль, Айдан протянул Гарету кольцо. Кольцо, которые Орин двадцать лет тому назад, отдал годовалому Айдану, передавая его Мартину и Ларе. Кольцо из чистой платины, с гравировкой крыльев грифона и дракона. — Чей я сын? — хрипло спросил он, когда Гарет покрутил кольцо в руке. Гарет стиснул зубы. «Прости, Орин». — Кто я такой, Гарет? — более настойчиво спросил он. Гарет в первый раз нарушил клятву. Пусть Боги, Старые, Новые и драконьи, сожгут его, если он поступил неправильно. — Ты — сын Орина Стонн’Кассела и Арианы Мейнголд. Ты — Айдан Стонн’Кассел, двенадцатый этого имени. Прямой потомок Нерана Драконьей Крови.
