Перегоревшая лампочка

С каждым новым глотком кофе, облака будто только сильнее хмурились, а усталость, что не слезала с его лица, темнела, пугая отражение. Но когда Дима поменял чашку самого дешёвого кофе с послевкусием корицы на ароматный ромашковый чай, парень понял, что проблема далеко не в напитке. Тяжёлый вздох последовал за выливающейся в раковину жидкости, что всё ещё оставляла нехитрый запах ромашки, что по идее, должен приносить спокойствие, но как-то… чашка со стуком, от которого дрогнул сам тихо спящий котяра, опустилась на столешницу и блондин помедлил. Нужно ли ему правда куда-то выходить? Но будильник на телефоне запищал и Дима больше не медля вышел с зачахлой квартиры, что даже если не его особенность зрения, была бы такой же серой. В школу, после её окончания, он пообещал больше никогда не возвращаться, но теперь он травит жизни маленьких детей, что молятся быстрее выйти с последнего урока. Кстати, такого незамысловатого как рисование. Вообще, мужчина бы сейчас поправил сказавшего это студента, потому что не рисование, а изобразительное искусство, но он слишком устал. Новый холст, взятый парнем для личного употребления окрасился в незнакомые ему цвета и жёлтый. Оттенки серого показывали картину старого города, что был освещён только старыми фонарями, искрящими всеми оттенками золотистого. Вполне могло оказаться, что все эти серые были разноцветными, но это то, что люди оценили — необычность, то чего в композиции быть не должно. — Дмитрий Александрович, я закончил, — тихо пролепетал студент, поднимаясь на затёкших ногах, но Дмитрий не удосужился и взгляда поднять, так что просто кивнув, разрешил спешащему мальчику уйти. Он ещё не окрасил взятое полотно, а пока он точно не мог отойти от работы. По классу прошёл гул, но стук в дверь сразу же отголоски перешёптываний свёл на нет. Стулья резко заскрипели, отодвигаясь и Дима раздражённо оторвался от полотна, звуки его сбивали и заметно раздражали, но всем недовольный директор намного больше. Дима с почти незаметным для остальных скрипом отъехал от настольного мольберта и нехотя встал, разрешая одним движением руки остальным ученикам усесться и продолжить начатое. Конец урока через минут пять, значит что-то важное. — Здравствуйте, Артемий Романович. Вы по делу? — блондин только изогнул бровь, чувствуя противную дрожь от затянувшегося со стороны мужчины молчания и встревоженных взглядов студентов, что украдкой наблюдали за пугающим директором и молодым учителем ИЗО, который работая здесь не больше месяца, не знал, что в такие моменты нужно предложить выйти в коридор и продолжить «разговор» уже там. Но директор первый сдавшись, предложил выйти, что и вовсе не звучало как предложение. Но Дмитрий лишь тяжело вздохнув, проследил глазами легче вздохнувших студентов и вышел за статным, скорее всего брюнетом. — К восьмому марта нужно слепить представление для всех учительниц, — буднично ответил Артемий, будто за это не прилагалась доплата лично с кармана директора. — Чего именно вы хотите от меня? — блондин только неспокойно взглянул на часы, пытаясь вспомнить, сколько у него есть на это всё свободного времени. До пяти у него есть целых три часа, что означало, что попусту потрачены они не будут. — Восьмое марта завтра. Директор только недовольно цокнул и парень, стараясь как можно более незаметно закатить глаза, только кивнул, понимая, что после это урока нужно будет направиться в учительскую. Ужасное место, там чаще всего собираются учительницы, недавно выпившие кофейку, от чего внутри стоит ужасный запах. Директор лишь покачал головой и развернувшись на каблуке туфли, с характерным звоном пошагал прочь. Вообще, что не так с этим мужчиной Дмитрий сказать не мог. Несмотря на холодный взгляд и молчаливость, Артемий был красив. Мужчина средних лет поддерживал форму и не волновался насчёт седины на висках. И несмотря на то, что учитель ИЗО в людях ничего красивого не видел, холод светлых глаз хотел бы передать через холст всему миру. От рефлексирований Диму отвлёк свистящий звонок, что каждый раз резал по ушам любому. Но блондин вошёл в класс и замечая начавших собираться студентов, лишь положил на подоконник свою, засыхающую, картину. А позже, дождавшись выхода каждого школьника из класса, вышел и сам, закрывая на ключ двери, до завтра. В учительскую спускаться не хотелось. Там его, как новичка и человека без должного педагогического образования, не принимали. Но ослушаться Артемия Романовича было равносильно смерти, поэтому Дмитрий потопал в место, вход в которое пока всем девушкам преподавательского состава было воспрещено. Открыв двери, пробралась целая гамма запахов. От физрука, Святослава Геннадьевича, сквозило потом, которым пропитался и зал. Вообще, физрук не был на такого похож, отросшее пузико больше напоминало в нем обычного русского мафиози, а слегка отросшие усики и щетина дополняли нелицеприятный образ. Учитель русского языка и литературы, гордый иностранец, который просил, чтобы его называли просто Эриком, теплился в углу общего стола, сидя непривычно далеко от Светослава, стараясь не вдыхать гармонию запахов. Вообще, этот мужчина выглядел пафосно, если сравнивать с усатым, но запах дорогого парфюма, с какой-то мятой, только ухудшал ситуацию. Также биолог, Матвей Сергеевич, сидел у одного из расписаний, смотря на завтрашние изменения, стараясь так отвлечься от напряжённой атмосферы. Он ничем и вовсе не пах, что радовало художника. Директор вошёл сразу за Димой, заходя почти впритык, от чего блондин перепугался. Но найдя себе занятие, учитель быстро отстранился, решив открыть окно. Кстати, мимолётно брошенный взгляд поймал ярко-жёлтый галстук, что кажется никак не сочетался с тёмными тонами костюма. — Что же вы хотите организовать, помимо банкета, Артемий Романович? — довольно осторожно улыбнулся литературист, который чаще всего всё организовывал, блеща воображением или же ставя постановки по книгам. Ну, это хотя бы слышал с коллег, что уже ожидали что-то новое в этом году. — Я думал отбросить любые выступления перед публикой и устроить что-то по типу девичника дамам. У нас много времени и нет, чтобы ставить пьесы, поэтому, пригласим кого-то из певчих и устроим женщинам отдых от высокоинтелектуальных бесед и замысловатых представлений. Только вы должны будете мне помочь составить всё, — что же, слова директора здесь — закон. Все собравшиеся, некоторые с вздохами радости, что не придётся заучивать тексты за несколько часов до того самого представления, а литературист с горечью в голосе вздыхал, что не сможет воплотить одну из гениальных идей, потопали в актовый зал, который уже пустовал от стульев. С каждым новым глотком кофе, облака будто только сильнее хмурились, а усталость, что не слезала с его лица, темнела, пугая отражение. Кот, что теплился у кактуса, довольно зевнул, с стуком закрывая пасть. Нужно ли Диме правда куда-то выходить? Но предвещание весёлого дня, или хотя бы вечера, позволило вдохнуть полной грудью и захватив рюкзак с красками и уже чистой палеткой и выйти из пустой квартиры, оставляя только открытую форточку, раз уже Рудольф четвёртый решит выйти. Ранее начатая картина была достаточно быстро окончена в приподнятом настроении, поэтому цветовая гамма вышла странной. Где-то пугающе темно, а где-то сумбурно светло. Пусть. Потасканный свитер, теперь ещё и выпачкан в краске, но и это не было страшным. Дима удачно взял с собой костюм, который отлёживался в шкафу с самого выпускного в универе и сейчас вновь увидел свет. И вроде, шесть лет прошло, на лице начали выслеживаться мимические морщинки, а тело осталось как и в пик пьянок и страстей. Парень тяжело вздохнул, смотря на просвет между тучами и легко улыбнулся, что не ускользнуло от всё ещё болтающих учеников. Шум и гул не доставлял того недовольства, как ещё вчера, когда от малейшего скрежета пальцы на ногах поджимались. Кажется, хотя бы на сегодня, блондин нашёл гармонию с собой. Надолго ли? В уши била музыка, что не очень звучала с хриплым и бархатистым, но всё же скрипящим голосом. Будто дедушка решил исполнить концерт под «молодёжную» музыку, но женщинам нравилось. Интересно, какой бокал вина это был? Когда Дима только усаживался за стол, его опустевший за полчаса бокал наполняли заново и чаще всего, это делал директор. Но после третьего бокала парень и вовсе перестал задумываться, почему пьёт. Раньше поднимались тосты, по типу «За женщин!» или «За истоки восьмого марта — за равные права всем!», но сейчас он просто подсаживался к столу и свистнув виноградинку с сыром, с лёгкой улыбкой продолжал вести дискуссии с коллегами, что кажется, начали в ответ и ему улыбаться. Разве не сказка? Вот только достаточно скоро, его подхватили за талию, когда он, запнувшись о собственные ноги, чуть не угодил в объятья пола. Артемий Романович стряхнул с него видимые только ему пылинки и отложил полупустой бокал. — Думаю, вам стоит перестать пить, Дмитрий, — на лице вечно холодного директора вдруг оказалась улыбка и парень немного потеплел, переставая сверлить того недовольным взглядом. — Я не знал, что вы умеете улыбаться, — замечание мужчины блондин пропустил, только удрученно смотря в ответ в глаза. Внутри пригрелся адреналин, что с новой силой пробудил озорного мальчугана, а руки на его талии только сильнее раззадоривали выпившего художника. Парень положил руки на крепкие плечи коллеги, всем телом ластясь. — А я не знал, что вы не умеете пить, — «…так может и раньше бы вам налил», решило не вырываться, но Дима был удовлетворён и таким ответом. Как они оказались в другой квартире, Дима не помнил, но тёплые руки, что удачно его подхватили и поцелуи, сразу же при выходе с зала и всю остальную дорогу, он помнил прекрасно. От настойчивых касаний, бледные и тонкие губы окрасились в ярко вишнёвый, хотя бы со слов Артемия, что не переставал осыпать комплиментами всё в Дмитрие, а лёгкую пухлость он чувствовал и сам. За достаточно быструю дорогу к кровати, парень успел скинуть с себя весь верх где-то в коридоре и начать спешно растёгивать рубашку на мужчине, что совершенно расслабленно наблюдал за, сидящим в его руках, художником. Мягкая поверхность под лёгким телом прогнулась, от чего блондин легко усмехнулся, наконец стаскивая тот самый жёлтый галстук и рубашку. От лёгкого вздоха удивления и тонких пальцев, что очерчивали легко выпирающие мышцы, Артемий Романович и сам легко усмехнулся. Директор не медля стащил штаны с пьяного коллеги, в то же время прильнув губами к открытой шее, что манила белизной и чистотой. Одна рука дотронулась к истекающему члену, поглаживая сквозь тонкую ткань, а вторая невесомо проходилась по коже. Дима пытался хоть как-то усилить трение между телами, приловчаясь под движение руки, шарящей внизу. Яркие жёлтые глаза блеснули и парень так же избавился от единственного куска ткани, что прикрывала его, а мужчина лишь облизнулся, поглядывая вниз, к оголённому любовнику. Художник сам подтолкнул Артемия к действию, легко столкнувшись в руку бёдрами и еле заметно пролепетал, прикрыв глаза и темноволосый, выудив искусственную смазку с карманов штанов, медленно пробираться ниже. Дима лишь закусил губу, чувствуя первый палец внутри. Всё же, плохо, когда долго живёшь без какого-либо физического контакта. Артемий заметив смятение коллеги и легко приблизившись к уху, шепнул что-то успокаивающее, от чего по всему телу пробежал табун мурашек, а темноволосый закусил мочку ушками, принимаясь дальше выцеловывать кожу, от которой приятно пахло бумагой и красками, возможно даже несколько маслом. Любовник втянулся в себя удручающий запах и добавил ещё один палец, разводя их в стороны и вслушиваясь в тихие, несколько хриплые стоны художника. — Господи, просто сделайте это быстрее, — тихо простонал блондин сквозь поцелуй, ну, а мужчина не стал ждать — довольно ухмыльнувшись, высвободил напрягшийся орган со штанов и Дима закусил палец, чтобы спокойно перенести боль. Артемий с лица перешёл на грудь, выцеловывая соски, пытаясь принести телу хоть слабое удовольствие, вперемешку с болью. Как только тонкие пальцы легко прошлись по прядям, Артемий понял, что можно. Первый, неспешный толчок, от которого Дмитрий тихо заскулил, ногами обвивая талию партнёра и тоже покачивая бёдрами. Амплитуда движений нарастала и со скромных стонов, слетающих с тонких губ, всё переросло в скулёж, громкие выстанывания «Артемия Романовича» и в экстазе сжимания талии, засосов на шее художника и царапин на спине партнёра, чем тот был очень рад. Блондина затрясло и тот, с громким выкриком имени своего партнёра, кончил, залив спермой не только свой живот, но и директора. Кажется, алкоголь в последний раз стукнул голову и парень отключился, в последний раз что-то простонав. Ну, а мужчина кончил вслед за ним, успевая вытащить орган и довольно приземляясь, на уже менее чистую кровать и сразу же отключаясь. Дима просыпается от приятных поглаживаний его кудрей. Мягко разлепив веки, он сразу же чувствует головную боль и боль в пояснице. Особенно настораживает мягкий взгляд его начальника и вдруг, медленно работающая голова выдаёт, что он и вовсе не у себя в квартире, прямо перед ним лежит его холодный начальник, окунаемый золотистым светом и прижимающий голое тело Димы впритык у своему. Художник резко отпрянув выскакивая с поднятой постели, нелепо прикрываясь одеялом, пытаясь сыскать глазами одежду. Резко похолодевший взгляд блондина проскальзывает на растерянного мужчину. — Я должен уйти. Одежда уже собрана и в коридоре так и натянута. Артём решил парня не останавливать. В чем-то это даже его ошибка, несмотря на то, что вчера тёплое тело выгибалось ему навстречу, сейчас лишь отрешённо смотря, холодная на глазах. Художник быстро нашёл выход и хлопок дверью, последнее что услышал Артём от коллеги. А возможно больше не коллеги. В субботу утром на столе в кабинете лежала бумага о добровольном уходе из школы. В зале не осталось ничего, что принадлежало Диме. Рюкзак, который был оставлен на «вечеринке» исчез, видно, вместе с Дмитрием Александровичем. Только та картина, переливающаяся с почти чёрного, до красного, нарисованная ранее, осталась на подоконнике, напоминая о Дмитрие Ковальчуке, гениальном художнике, по словам тех тысяч, что хоть раз видели его вживую. Художник малевал, пачкаясь в масле. С полотна на него смотрелось светлое лико его бывшего коллеги, окружённое тем золотистым светом солнца, такого редкого для этой местности. Возможно, он перегорел намного раньше, чем мог представить, но тот момент, самое пробуждение выглядело таким очаровательным. Художник кинул кисти куда-то в пол, резко поднимаясь со стула, от чего котяра спрыгнул с подоконника недовольно качнув мордой. В зеркало замерла серая оболочка и даже сейчас Дима немного улыбнулся. Он перегорел, только увидев свет.