сложно любить своего хулигана

он учился с тобой в одном классе, любил рисовать, не любил одноклассников

ему семнадцать. он рисует картины, что снятся ему в обрывочных снах в перемешку с болью от последней драки. он прилежный ученик и, кажется, собирался поступать в академию искусств. он пах осенью, персиковым соком, таблетками и запекшейся, в ране под губой, крови.

он правда хороший, перестаньте издеваться. он мальчик для битья. трое парней, что всегда пахли правильно, не так как он, ловили его где-то в холле рядом с кабинетом биологии.

а дальше по отработанной схеме.

чистые стены туалета для мальчиков. пустота, никого кроме них. взгляды его истязателей выглядели жадно. они глумились над ним, смеялись. эти туалетные встречи происходили два раза в неделю, дабы синяки и раны не успевали заживать. разговоры с издевками. они тушили о его руки сигареты, оставляя эти невежественные дыры. его красивые, длинные пальцы, бледная кожа и уже кажется эти въевшиеся следы от сигарет. настолько поэтично выглядели его руки. удары куда-то в скуловую кость, рассеченные бровь и губа, и привкус металла на языке. и так каждый вторник и пятницу. мальчик ходящий в цветах луговой травы и росы на ней, превращался в серо-красное месиво отчаяния и боли, но проявлялись и сделка голубые хаотичные линии его гордости: все так же ни одной слёзы. белый кафель потемнел от грязных подошв и смеси крови со слюной. хулиганы уходили и парень понял, что может начать соскребать себя с пола, но прежде сказал: «до пятницы, парни». а не стоило бы. двое развернулись и со сверхсветовой скоростью, запахом гари и гнева двинулись в сторону парня, что валялся плашмя, на голом полу. «угомоните себя, сукины дети», было резко и четко услышано. тот парень, с зелёным пластырем, с черепашкой сказал это. кудрявый, в максимально пестрой гавайке, что всегда бил сильнее, ожоги от чьих сигарет всегда жгли больнее. от кого, по причинам которые не хотелось понимать, у мальчишки сердце было не в стабильном состоянии. «на сегодня достаточно» продолжал он: «вы что, ебанаты или умственно отсталые? я не понятно объясню? или вы захотели огрести похуже него?» в этот момент двое крепких парней подняли малыша растекшегося по полу и были готовы снова размазать его по стенам уборной, но остановились. они поставили мальчика на место, так чтобы он смог держаться за раковину, а не падать вниз. по-армейски развернулись и вышли. «до пятницы, спагетти» бросил с легкой ухмылкой на, как тогда показалась эдди, невъебически поэтичном лице его хулиган и вышел. сердце его, кажется, билось в ритме: «ничего не знаю, еще пару раз и ты сдох». красные оттенки его боли и горечи растекались по телу, отдавали в мозг так, что больно было моргать, а голубые и синие оттенки тех чувств, что были выше боли, страданий и отчаяния начали просачиваться на чистый холст, создавая невообразимую абстрактную картину. «только не опять, пожалуйста» думал мальчик. он подсознательно чествовал, что заболевает, как эта болезнь вновь охватывает жизненно важные органы, как он на мгновенье перестаёт дышать. и зараза эта до боли в грудной клетки, до хруста в костях невыносимая, прилипучая, и без лекарств. а название ей дали те философы, что где-то в древней греции заболели ею и решили, помочь другим. «любовь» называется.

***

он работал каждый день после школы. менял прелестную, подаренную мамой на шестнадцатилетие, гавайку, на рабочую форму официанта, запрыгивал в только что постиранные кроссовки, целовал сестру в лоб и на всех скоростях мчался к автобусной остановке, дабы успеть на очередную смену. рейс шестьдесят три, приезжал каждый день раз в пол часа. ричи плюхался на заднее сидение автобуса, проезжал семь остановок, выпрыгивал из автобуса и бежал. прокуренные легкие не давали бежать без отдышек, а нужно было бы. ему нужно было пробежать еще два квартала, повернуть на холлуорд, что была слева и он уже на месте. он, как и многие работники ресторана, заходил через черный ход. здоровался с начальником, парочкой поваров по пути. всегда на две с четвертью минуты заходил в уборную, что привести ураган его волос в порядок, решить проблему с его покрасневшими от бега щеками и нацепить свежий пластырь на переносицу. когда он выходил из уборной он выглядел не как тот мальчик-хулиган, что сегодня сначала издевался, а потом, кажется, спас парня от продолжения избиений. он выходил оттуда пай-мальчиком, причесанным, с вечной улыбкой, как считают его коллеги. он выходил оттуда не ублюдком тозиером, а ричардом. именно ричард каждый вечер относил и приносил блюда с милейшей, светлой улыбкой. он ходил по ресторану с самой светлой аурой. он был ярким лучом желто-оранжевого света, с запахом чего-то сладкого и ноткой полевых цветов. но вернувшись домой все весьма круто меняется. цвета становятся темнее: оранжевый переходит в темно-красный. цветочный запах с огромной скоростью меняется на запах свежего воздуха, дороги и легкого дождя, а после на запах, что несется из кухни их скромного семейного дома, где он, как старший брат и единственный в доме, кто в тот момент мог адекватно пользоваться плитой готовил что-то на подобие итальянской пасты. накормив свою малышку сестру и уложив ее спать, темноволосый мальчуган принялся судорожно заниматься мат.анализом и английским. свет желтой лампы, в его заваленной бумагами комнате, освещал веснушки на его лице. такого хулигана и обидчика не могли представить ни одни книги. именно в это время эдди, сидел на своей заправленной чистыми, белыми простынями постели, и пускал слёзы из своих карих глаз. кипение крови, тысячи причинно-следственных в голове парня выстраивались, но ужасно хаотично. все, что в этот момент мальчишка смог понять это: «мне ужасно больно, я так заебался» и «я кажется влюбился в укурка, что бил меня, вот это понеслась пизда по кочкам». клубок из разноцветных фраз и мыслей, картин и смешения запахов не мог перестать закручиваться. и эдди просто пытался забыться и наконец уснул, на не расплавленной кровати с открытым окном и мыслями, что кажется полюбил своего хулигана. а ричи, сидел и вместо нужных имён в своём сочинении по английскому писал не то, совершенно чужое для произведения. и мысли о том, что он чувствует, что-то к человеку которого унижает на протяжении долго времени давят на его мозг тяжёлой титановой пластиной. и к трём часам его мозговая активность утихает и он думает: «если я написал лишнее эдди где-то там, всем же скорее всего будет поебать». с искрами цветов в голове ричи заснул, разрешая себе ненадолго почувствовать что-то кроме отвращения.

волнение, светлые чувства и легкую вуаль страха, страха быть неприятным.