victime de ma victoire

      Звон бокалов и лёгких смех дам отвлекающим эхом проносились по просторной зале с высокими сводчатыми потолками. Буйство красок камзолов, цветов, украшающих стены и колонны, яркие следы губной помады отчаянно пытались унести сознание юноши как можно дальше от предмета его мыслей. Шелест платьев, чужие губы и голые плечи увлекали его лишь на ничтожные мгновения, словно ветви сухих деревьев, цепляющиеся за одежду; досадное обстоятельство, никак не мешающее продвигаться вперёд.       Вольфганг вздохнул, отпустил очередную порхающую улыбку со своих губ, вновь вызывая вспышку кокетства со стороны незамужних бедняжек у стола. Музыкант глянул в их сторону и легко подмигнул, через секунду забывая об этом обстоятельстве и не осознавая, что девицы будут рассказывать об этом своим маменькам в течение часа по прибытии домой.       Пробираться куда-то, где его не ждали и более того откровенно не желали видеть, стало какой-то досадной привычкой, выработавшейся за годы попыток впихнуть свой «великий талант» хоть куда-нибудь. Непростая жизнь имела свои плюсы, и проворливый мальчишка мог пролезть куда угодно, если того требовала тонкая неспокойная душа музыканта. В данном случае душа не просто требовала, она бунтовала, кричала, стучала по столу и бесстыдно кривилась, получая вместо тонкой беседы игривые забавы Констанции. Конечно, Моцарт не дурак. Он любил женщину, которой сделал предложение, а впоследствии и женился. Но, как и всем знакомым, друзьям и близким Вольфганга, бедной Констанции доставалась лишь та часть души музыканта, которую она была в состоянии понять. — Ох, Антонио, вы так любезны! — тонким девичьим голоском разлетелось по зале. И звонкий смех. Моцарт остановился, как вкопанный, охватил руками ворот камзола, скрывая тремор пальцев, и одним плавным движением развернулся на 180 градусов, упиваясь рассеянным взглядом в черную шевелюру.       Сальери. Маэстро Сальери. Вот он, стоит, словно персонаж какой-то старинной легенды. Высокий, во всем чёрном, бледная кожа и белая рубашка выглядят почти вызывающе на фоне этого темного безумия.       «Вы так любезны» — эхом пронеслось в голове и ударилось об черепную коробку, разбивая на десятки отзвуков. Антонио Сальери всегда был болезненно любезен. Учтиво кивал в ответ на дерзости, грубости и, порой, на откровенные пошлости. Вольфганг выбился из сил, срывая с музыканта маску невозмутимости. И если бы сорвал! А то, как же — надорвался. И теперь тихо страдал, не видя на бледном лице даже тени каких-либо эмоций. Холодное, безжизненное выражение лица, но — чёрт! — до чего притягательно было его спокойствие. Оно окутывало и манило. А Вольфганг не смел противиться. — Ваша персона привлекает столько внимания, что я вынужден боле не беспокоиться о сохранности сервиза, — вкрадчивый голос манерно тянул гласные, Моцарт почти не вздрогнул, почувствовав чужое дыхание у самого уха, — уверен, желающих украсть Вас гораздо больше.       Вольфганг встрепенулся, реагируя на комплимент-насмешку, подобрался и, сделав шаг назад, отвесил столь неприличный реверанс, что дамы позади него заохали, внимая виду задравшегося камзола. Совершенно игнорируя ажиотаж, Моцарт обольстительно улыбнулся и выдал нескромное приветствие: — Вольфганг Амадей Моцарт, к вашим услугам! — Моцарт… — протянул хозяин дома, привычным жестом складывая руки на груди, — Не припомню Вас в списке приглашенных.       Моцарт восторженно втянул воздух, улыбаясь еще шире. Что за персонаж! Вольфганг не чувствовал ни единой эмоции собеседника. Лицо Сальери будто было покрыто морозной коркой. — Я не мог не прийти, маэстро… — затараторил музыкант, — Город гремит от новостей: месье Сальери назначен капельмейстером и даёт суаре. Я не мог не прийти… — У Вас не было приглашения, — с едва ощутимым нажимом произнес хозяин дома, поднося руку к подбородку, — Позвольте узнать, как Вам удалось пройти сюда?       Вопросы Сальери были весьма обоснованными. На входе действительно стояло с десяток слуг, подвывавших «извольте Ваше приглашение, месье», «никак нельзя без приглашения, месье». Моцарт так бы и остался там стоять, белоснежно улыбаться и шаркать ножкой в попытках очаровать всех слуг разом, не подключись к делу дамы. Ох, дамы! Вечное благословение юного Моцарта! Где бы он был сейчас без них! Если брать в крупном масштабе, то, вероятно бы не родился вовсе, а если рассматривать сей вечер, то остался бы он на улице, высматривая лицо Сальери в широких окнах.       Дамы что-то защебетали, помещение покрылось шептанием: «это же сам Моцарт!», «друг месье Сальери!», «гений музыки!». Под конец кто-то и вовсе ляпнул, что Вольфганг приходится Антонио троюродным племянником. В такой ситуации действительно пришлось только улыбаться и позволить испуганным слугам провести друга — если не родственника! — месье Сальери в залу. — Мне помогли, — выдал Моцарт, скрывая оплошность слуг. Вольфгангу почудился легкий раздосадованный вздох, сорвавшийся с губ Сальери, — Я могу остаться? Незваный гость как-то несчастно съежился, и по-щенячьи захлопал глазами. — Разумеется, месье, двери моего дома всегда открыты для Вас, — и снова учтивый кивок, — Простите, вынужден Вас покинуть. Зала полна гостей, которым я обязан оказать внимание.       Моцарт закивал, уже придумывая новую попытку завязать разговор чуть позже, когда Сальери выпьет пару фужеров. Взгляд Вольфганга опять прилип к уходящей темной фигуре. Внезапно фигура остановилась в паре шагов от гостя. — Будьте осторожны, Моцарт, всё-таки Вы — самое ценное, что есть в этом помещении, — главная ценность без труда уловила издёвку в голосе, что раззадорило её ещё больше. Ох, как легко было подвязать эту иронию в голосе Сальери к скрытым заботе и беспокойству! Улыбка снова расцвела на лице музыканта, яростно замахав руками, он принялся молоть что-то о благодарности и ненужном беспокойстве, но хозяин дома уже беседовал с кем-то другим в противоположном конце залы.       И вечер закружился с новой силой. Музыка, клавесин, лучшие музыканты города, дамы, шляпки, чужие губы уносили Моцарта из одного угла в другой. Музыканты глубоко обиделись на Вольфганга, который было принялся объяснять им, где им стоит играть по-другому и почему. Пару раз он порывался отобрать клавесин, но в итоге горе-учителя усадили к дамам, перенаправляя его энергию в другое русло.       Ох, сколько отдала бы очередная кокетка за пару лишних минут с именитым музыкантом! Но стоило месье Сальери мрачным парусником проплыть мимо сидящего в окружении дам Вольфганга, как все головы мгновенно отрывались от гения. Дамы тяжко вздыхали, глядя в след неприступному Антонио, который успел каждую из дам осчастливить парой фраз из обыденного этикета, но им того было мало. Сам Моцарт же ни капли не корил себя за то, что вздыхал громче и дольше всех девиц вместе взятых.       Вечер тянулся. Дамы растворялись в реверансах. Зала пустела, музыканты давно стихли. Задумавшись о какой-то чепухе, Моцарт внезапно обнаружил себя в гордом одиночестве, полулежащим на темной софе. Помещение было пустым, даже слуги уже убрали большую часть украшений. Пустым за исключением кресла, стоящего аккурат напротив пристанища Вольфганга. — Месье? — голос музыканта звоном прокатился по зале. — Да, Моцарт? — спокойно переспросил Сальери, будто ситуация, в которой Вольфганг проводит время в доме капельмейстера, была чем-то ужасающе обыденным. Гений покрылся мурашками. — Я… Кажется, я задумался. — Вероятно, так было, месье. — Оу, — повисло тяжелое молчание. Еще пару часов назад высокие бежевые стены лучились праздным светом, сейчас же они будто давили на Вольфганга, разом забывшем все те сотни вариантов диалога, что он прокручивал у себя в голове весь вечер. — Вечер подошёл к концу, — как бы между прочим проронил Сальери, но только безумный не понял бы намёка. — Я… Я смел предположить, что мы могли бы сыграть вместе, — Моцарт приподнялся на софе, опираясь на спинку, и вдохновенно уставился прямо в глаза Сальери. Конечно, тот и не подумал смутиться или отвести взгляд. — Вы смели предположить? — Да, — выдохнул, словно это было самое важное «да» в его жизни. — Я смею предположить, — Сальери снова залил свои слова нескрываемой иронией, — что Вы предлагаете мне игру на клавесине?       Капельмейстер снова скрестил руки на груди и слегка склонил голову вбок. О, Моцарт был готов поклясться, что чёртов музыкант видит его насквозь! Пока несчастный Вольфганг млеет от малейшей эмоции, вызванной им в Сальери, тот наслаждался всем спектром восхищения, которое выдавал ему юный гений. — Да, маэстро Сальери.       Рваным движением Антонио вскочил с кресла и легким почти незаметным мановением руки велел Моцарту следовать за ним. Вольфганг подорвался. — Месье, полагаю, я могу воспринимать это за согласие? — Полагаю, вы можете, — скривил губы в легкой усмешке, — и, полагаю, Вы принесли с собой ноты? — Извольте, — широко развел руки Моцарт, обгоняя хозяина дома и вышагивая теперь перед ним, спиной вперёд, — Я надеялся сыграть что-то, написанное Вами, маэстро. Моцарт отвернулся и не видел растерянного взгляда музыканта.       Через какое-то время они очутились в просторной комнате, единственной мебелью которой являлись широкая софа, старый искусной работы клавесин и письменный стол со стулом. Почти подпрыгивающий от возбуждения Моцарт мотал головой, рассматривая бесновавшиеся по всему помещению листки бумаги, полные нот.       Вольфганг остановился возле одного из смятых листов и поднял его, разглаживая пергамент. — Вы так много работаете, Сальери! — пытаясь всмотреться в заляпанные чернилами партии, начал Моцарт. Успев понять только то, что автор этих нот явно был в необычайно взволнованном, нервном состоянии. Неровный почерк, недописанные до конца скрипичные ключи и бекары. Вольфганг улыбнулся. Ему было так знакомо это чувство духовного упоения мелодией! Это волшебное ощущение, когда не ты придумываешь музыку, а музыка сама рвётся из тебя, сносит на своем пути абсолютно всё, и ей глубоко все равно, успеваешь ты выводить эти несчастные нотные станы или нет.       Сальери с силой вырвал у него из рук ноты. — Мне приходится много работать, Моцарт, — процедил он, снова расправляя плечи. Вольфганг склонил в голову вбок, поджимая губы. — Немедленно верните! — принялся возмущаться гость и отбирать листы. Сальери, немало опешивший от такой беспардонной простоты, даже прохлопал тот момент, когда безумный Моцарт завладел бумагами и ускакал в сторону клавесина. Потрясенный чужим бесстыдством, Антонио уставился на собственные пальцы, обожжённые прикосновением чужих разгоряченных рук. — И что Вы делаете? — совладав с собой, поинтересовался хозяин дома, медленно подходя к музыканту. — Играю! — воскликнул он, ударяя по клавишам. Сальери устало примостился на подлокотник софы.       Антонио прикрыл глаза. Признаться самому себе в том, что ему безумно нравилась игра Моцарта, казалось невозможным. Он почувствовал волну привычного головокружения и выбитого из лёгких воздуха. Сальери сжал пальцы в кулаки. Чёрт! Удушливая зависть и новое, обновленное любезностью Моцарта, презрение к самому себе. Но в этот раз было что-то ещё. Мелодия вызывала ненависть, но…       Была некоторая интимность в том, как этот безумец играл музыку, написанную Сальери. Эта соната просто-напросто никогда не должна была увидеть мир в силу того, что Сальери просто не дотягивал до уровня того, что пыталось породить его сознание. Мелодия звучала в голове, в сердце, стучала по грудной клетке, но никак не желала переходить на бумагу.       А у Моцарта… У Моцарта она переходила сразу в жизнь. Сальери распахнул глаза. Мелодия, та самая, что звучала в его голове уже несколько месяцев… То, что он так старался перенести на бумагу, заливая всё вокруг чернилами и очередным багрянцем.       Музыка.       Вольфганг отыгрывал её так, будто в его голове звучала та же самая мелодия. Но что за вздор! Не может одна мелодия звучать на две души сразу! Он не мог сыграть ее так! Ноты, написанные Сальери были неполными, соната, — нет, набросок сонаты! — был не закончен. Но всё же… Всё же Моцарт играл. Играл так, что Сальери боролся с желанием хвататься за сердце.       Справившись с чувствами, он всё ещё не мог оторвать взгляда от гения. Моцарт опять вскочил. — С Вашего позволения, маэстро Сальери, мне бы перо и чернила! — вдохновленно затараторил Вольфганг, лицо Антонио снова покрылось холодом. — Конечно. Изволите править мои записи? — Что?.. — Моцарт начал сам метаться по комнате в поисках пишущих предметов, пока не наткнулся на стол, практически падая на стул возле него, — Разумеется, нет! Как Вам могло прийти это в голову… Я хочу дописать, позволите? Вольфганг замер на полуслове и медленно повернулся к Сальери. Установившийся зрительный контакт сыпал искрами, и в глазах Антонио поплыли темные пятна. — Ведь… Позволите же? — Позволю, Моцарт.       Гений как с цепи сорвался. Он принялся с ужасающей скоростью строчить что-то поверх мятых листков. Очарованный и ошеломленный, Сальери смог только молча подойти к творящему и, повинуясь внутреннему порыву, опустил разгоряченную руку на плечо Моцарта. Мягко погладил большим пальцем по загривку.       Моцарт задыхался. Это было возмутительно с точки зрения музыкальной этики!       Схватить чужие ноты и мало того, что он начал играть их без позволения автора, так ещё и продолжить их! Но боже, как хорошо это было! Начав наигрывать мелодию, он буквально почувствовал, как звуки пульсируют внутри него самого. Ноты циркулировали по его венам с безумной скоростью, и сердце, не справляющееся с наплывом, готово было выпрыгнуть из груди.       Ох, этот талант, дар и проклятие Моцарта! Стоило прикрыть глаза и ноты заплясали перед ним, руки оторвались от клавиш и начали сами в воздухе, будто держат перо, выводить ноты.       И сейчас пока он яростно записывает их, маэстро Сальери гладит его по шее?       Моцарт мотнул головой, отгоняя наваждение.       Как только он вывел последний знак, Вольфганг замер, уставившись на пергамент так, будто видел его впервые. — Это… Это… — Прекрасно, — выдохнул Сальери, чувствуя прилив дикой усталости, будто он сам только что закончил величайшее произведение в его жизни. Соната стала чем-то большим, чем просто музыка, но удушье не уходило. Рука на плече Вольфганга задрожала. — Прекрасно, — упоенно повторил Моцарт. — Без Вашего таланта это было бы ничем, — смиренно склонил голову Сальери. Глаза Вольфганга полыхнули. — Как Вы… Как Вы можете такое говорить! — задохнулся гений, — Это были Ваши ноты! Ваша музыка! Вы позволили мне услышать её. Знаете как давно я не испытывал этого… Этого жжения в груди? Вы, Сальери… Я восхищён Вами и абсолютно одурманен.       Ошалевший Моцарт рухнул на колени перед Сальери, прижимая руку того к собственной щеке.       Мир придворного капельмейстера разбился. Звон тысячи осколков отдавался громкой пульсацией в голове. Моцарт, великий Моцарт, стоит перед ним на коленях. Тот, кого не смог склонить ни Коллоредо, ни Розенберг, ни ненависть общества и ни закрытые двери всех приличных домов. Сальери искренне не понимал, чем он этого заслужил. Его дар ничтожен, его музыка пуста, однако… Однако Моцарт был уверен в обратном. — Месье… — слова о собственной ничтожности встали комом в горле. Антонио почти рухнул рядом с гением. — Моцарт, прошу Вас, встаньте, — надломленным голосом вытянул из себя Сальери.       Шатаясь, с надрывом, Моцарт поднялся только для того, чтобы снова упасть на стул. Молчание снова искрило. — Вы знаете, в обществе поговаривают, что мы с Вами враги, — глухо произнёс Вольфганг. — Знаю, — коротко проронил Сальери. Он с удивлением обнаружил в душе спокойствие.       Где же эта злость, зависть, презрение к себе, которые всегда так легко вызывал в нем Моцарт? Сейчас же юноша вызывал в нем лишь желание навсегда остаться в этой комнате, стены которой раньше всегда были местом обитания его внутренних демонов, а сегодня стали храмом, вход в который был запрещён для них. — Ещё я слышал, что мы с Вами друзья, — внезапно для самого себя сказал Сальери. Через секунду он проклянёт себя за эти слова, а пока что ему было комфортно. Легко и комфортно. — Месье Сальери… Могу я остаться? — неуверенно, как забитый котенок, который все ещё не понимает, подбирают его с улицы или погладят и забудут. — Вы можете, Вольфганг, — продолжал удивлять себя Сальери, — мне велеть приготовить комнату? — О, нет, не стоит, я просто прилягу немного и через пару минут, смею надеяться, мы сможем сыграть вместе. — В четыре руки? — почти незаметная улыбка на тонких губах. — Именно, — уставший Моцарт, опустошенный внезапным быстро пришедшим и ушедшим вдохновением, пошатываясь, поднялся со стула и присел рядом с софой прямо на пол, прислоняясь к ней спиной.       Сальери не нашёлся, что сказать или сделать, а потому остался стоять там, где был. — Развлечете меня игрой, маэстро? — Если вы настаиваете… — Я настаиваю.       Сальери медленным шагом подошёл к клавесину и принялся наигрывать что-то незамысловатое.       Одурманенный Моцарт не заметил, как задремал, не заметил, как кто-то заботливо укрыл его чужим кафтаном, не заметил и того, как кто-то сел рядом, позволяя Вольфгангу уронить голову на его плечо и окончательно провалиться в сон.

***

      Утро разбудило Сальери мягкими лучами солнца прямо в глаза сквозь широкое, незашторенное окно. Он не помнил, как уснул. Последним его воспоминанием были его собственные попытки не шевелиться и, желательно, не дышать, дабы не разбудить Его Гениальность, мирно сопящего на плече Антонио и невинно пускающего слюни на дорогую шёлковую рубашку.       Слуги, наученные не лезть в комнаты, в которые их не зовут, и не болтать о том, о чем не следует, делали вид, что их не существует, а потому никто не разбудил музыкантов ни к завтраку, ни даже к позднему завтраку.       Сальери открыл глаза. Он обнаружил себя лежащим на полу комнаты, лишенным кафтана и камзола. Волосы, собранные прошлым вечером в аккуратный хвостик, выбились из узла ленты и непотребным буйством разметались по плечам.       Сопящий под боком Моцарт не вызвал того удивления, которое должен был. Сальери чувствовал головокружительную расслабленность в каждой мышце его тела. Спящий Вольфганг дарил такое спокойствие, которое бедный капельмейстер не испытывал месяцами. Взгляд музыканта бесстыдно заскользил по чужим векам, темным ресницам, спутанным волосам.       Всё-таки Моцарт был даром человечеству. А Моцарт, хранивший молчание, и вовсе был благословением.       Алые приоткрытые губы, воротник рубашки, белые манжеты. Сальери уставился на пальцы. Эти безбожно талантливые пальцы. Моцарт не носил колец. — Вы улыбаетесь, месье Сальери?       Антонио вздрогнул и встретился взглядом с гостем. Голос Моцарта был глухим и удивительно кротким. — Полагаю, что так, — вздохнул хозяин дома, — Я Вас разбудил? Вольфганг мотнул головой. — Ваша соната… Вы её опубликуете? — Вам представляется это возможным? — Нет… — Наша соната обречена остаться неизвестной, Моцарт, я прошу у Вас прощения за это и надеюсь на Вашу благосклонность.       Моцарт кивнул и долго молчал. Сальери уставился на него в ответ. Хранить столь долгий зрительный контакт было нарушением этикета. Однако спать на полу с другим мужчиной было нарушением не меньшим.       Вольфганг медленно поднял руку и потянул её к волосам Сальери. Мягко заправил темные пряди за ухо. Каждое прикосновение гения обжигало. Антонио задыхался и горел в собственном аду. — Моцарт, я… — Я не могу Вас понять! Сальери здесь или не здесь?!..       Оба музыканта вздрогнули, услышав знакомый голос прямо за дверью. — Месье, я не могу Ва… — Сальери здесь или не здесь? — Но…       Сам Сальери в этот момент судорожно вцепился в оторопевшего Моцарта и пытался лихорадочно сообразить, куда деть это чудо музыки в кратчайшие сроки. — Месье Сальери, — быстро начал шептать Моцарт. — Послушайте меня, Вольфганг, сейчас вы ложитесь на софу и делаете вид, что Вас не существует, — перебив гостя, также зашептал капельмейстер. — Но… — Никаких «но».       В это время раздался очередной крик за дверью, пронзительнее предыдущего. — Здесь или нет! — Месье Сальери здесь, но я не могу… — хозяин почти пожалел несчастного слугу. — О, наконец-то! Мы выяснили, что он здесь! Так от-кры-вай-те!       Каждый слог сопровождался звучным ударом тростью об мраморный пол. Сальери раздраженно вздохнул. Пока Моцарт какими-то странным танцевальным движениями обходил софу, чтобы улечься на неё, сам Антонио поднялся, ловким манёвром руки связал волосы лентой и как мог пригладил их.       Сальери подошёл к двери, оглянулся на убежище Моцарта, убедившись, что того не видно с этого ракурса и сам распахнул двери, напуская на себя привычное надменно-равнодушное выражение лица. — Доброе утро, Розенбе-ерг, — задрав подбородок и равнодушно.       Споривший с бледным слугой граф замер, повернулся к хозяину дома и деловито повел плечами. — О, наконец-то! Месье Сальери, как я рад, как я рад Вас видеть, — Розенберг подхватил Антонио под руку и порывался было провести того в глубь комнаты, но тот вовремя притормозил. — Чем обязан? — учтиво кивнул капельмейстер, жестом отпуская несчастного слугу. Розенберг проводил того подозрительным взглядом и, как только дверь за ним закрылась, принялся убалтывать Сальери. — Я слышал о вчерашнем, — серьёзно произнес граф, — Горе! О горе нам! Ваш, ваш триумф вчера превратился в очередной спектакль из-за этого несчастного интригана Моцарта!       Возмущенный писк со стороны дивана разрезал воздух, и Сальери, слегка наклонившись вперёд, подхватил его. Розенберг удивленно уставился на него. — Сам…— сиплым голосом выдал Антонио, — Сам глубоко возмущён. — О, мой мальчик, я Вас понимаю, — сочувствующе похлопал по плечу граф, — А что же… Что же с Вашим внешним видом? Вы что, простите, тут спали? — Засиделся за инструментом, — кивнул Сальери в сторону клавесина. — Понимаю, понимаю, — тяжело вздохнул Розенберг, сложил ручки на набалдашнике высокой трости и опять вздохнул. — Могу я узнать, что Вас ко мне привело?       Напудренное, нарумяненное лицо графа снова вытянулось в удивлении. Мушка под правым глазом поехала куда-то вверх. — Как! Как что! Вы что же, забыли о наших планах?       Сальери едва заметно скривился. Чёрт! Совершенно забыл об этом бесполезном чаепитии с какими-то дамами у мадам Розетт. — Простите, Розенберг, — театрально вздохнул Сальери, — Мне так нездоровится сегодня. Я вынужден пропустить эту встречу. — Заметно-заметно, — закивал Розенберг. Со стороны софы послышался истеричный смешок, заставляя Сальери закашляться, — Вы бы прилегли, Сальери, Его Величеству Вы нужны живым. — Конечно, — снова склонил голову.       Спустя безмерное количество прощальных дифирамб, Розенберг всё-таки решился откланяться. Почти на выходе его взгляд зацепился за пурпурный камзол, одиноко висящий на спинке стула. Чертовски знакомый всей Вене камзол. — Решили сменить стиль? — поинтересовался Розенберг, которому и в голову не могло прийти, что хозяин вещицы может прятаться в этой же комнате, — Ну же, Сальери, что за ребячество, Вам совершенно не пойдёт.       Сальери покивал, повздыхал, для достоверности ещё немного покашлял. Розеберг удалился, а истерично хохочущий Моцарт практически скатился с дивана. — Граф Розенбе-ерг как всегда просто душка! А Вы, Сальери, удивительного таланта актёр. Моцарт в непонятном порыве схватил руку Сальери, продолжая веселиться над ушедшим гостем. — Я думаю, Вам пора домой, Моцарт, — холодно произнёс хозяин дома, вырывая руку. — Что? — веселость разом исчезла с лица Вольфганга. Детские невинные черты лица исказились от удивления и плохо скрытой обиды. Сальери сглотнул. — Вам пора, — с нажимом повторил капельмейстер. Вольфганг часто заморгал, потупил взгляд и кивнул. Сальери быстрым шагом пересёк комнату и остановился у самого окна, устремив взгляд в точку горизонта. Он слышал, как Вольфганг собирает свои вещи. Слышал, как тот нажал на дверную ручку. — Маэстро Сальери, — тихо, болезненно начал Моцарт. — Прощайте, Моцарт.       Дверь захлопнулась. Сальери остался наедине со своими презренными чувствами.       Простояв на месте ещё минут пятнадцать, он отошёл от окна. Собрал листы, исписанные его и Вольфганга почерком, и приказал зажечь камин в спальне.       Не стоило.       Не стоило пускать Моцарта в дом, к клавесину, не стоило пускать в эту комнату, нельзя было позволять опускаться ему на колени, и нельзя было позволять себе верить словам гения.       Розенберг стал отрезвляющим средством. Моцарт был подобен яду. Он за вечер, — за один вечер! — распространился по всему телу Сальери, выгнал всех его демонов и запер за ними двери. Боль, привычная и жгучая, теплом разливалась по венам.       Сальери не может позволить себе дружбу с Моцартом. Не после всего того, на что обрёк юного гения своими заговорами, сплетнями и подлостями. Вольфганг, чистый и невинный, преисполненный пороков Вольфганг, не заслуживал всего этого.       Точно также как Сальери не заслуживал его. Ни его, ни прощения, ни спасения из того ада.       А потому сейчас он просто сядет в кресло и закроет глаза. Закроет на ключ ту самую комнату в его доме и никогда не откроет вновь. Сотрёт из памяти прошлую ночь. Окрасит багрянцем стены ванной комнаты и погибнет в танце со своими грехами. И успокоится. Успокоится и разрыдается через несколько дней, когда вместе с посыльным ему доставят аккуратно сложенные листы дорогой бумаги с нежно выведенными: «Sonate

Antonio Salieri et W.A. Mozart».