Естественно

— Ну же, — прошипел Изуна, прогнулся в пояснице и подался вперёд, сам насаживаясь на Тобираму. У того дыхание сперло и едва не посыпались искры из глаз. — Давай! Они оба были чертовски пьяны — надрались как сопляки на пятую годовщину основания Конохи, пытаясь будто бы в шутку и негласно перепить друг друга. Тобирама ввязался из чистого, злого упрямства и понял, что ему хватит, только когда осознал себя отвечающим на пристальные взгляды Изуны, которые тот бросал из укромной темноты заднего двора. Лето было в самом разгаре, набитая важными гостями резиденция едва не трещала по швам; от воздуха, душного и тяжёлого, пропахшего едой, выпивкой и людьми, гудела голова, а на висках скапливался пот. Тогда выйти на свежий воздух казалось самой здравой идеей на свете, и Тобирама с готовностью ей последовал. Отмахнувшись от обеспокоенного оклика Хаширамы, он остановился напротив подпирающего колонну Изуны и предложил пройтись. Ками, о чем он только думал… А думал он о пухлых, влажно блестящих губах, растянутых в полуулыбке, и расфокусированном взгляде снизу вверх, в котором отражались яркие огни фонариков и неприкрытая похоть. — Я рассчитывал, что представление детей из академии будет интереснее, — покачал головой Изуна, когда они с лёгкой руки догуляли до окраины деревни. Тобирама не хотел, чтобы их видели вместе, поэтому задавал направление и вёл быстрым шагом, минуя патрули. Изуна не спрашивал на этот счёт лишнего, не отставал и не забегал вперед. — А что ты хотел от вчерашней ясельной группы? — Я же сказал — чего-то более интересного… Как же жарко, хоть ложись и помирай, — Изуна со стоном оттянул широкий ворот, и взгляд Тобирамы, как примагниченный, скользнул к оголившейся шее и ключицам. Где-то там, под одеждой были спрятаны синяки после их вчерашней тренировки, и куда более интересные следы ее продолжения в купальнях. Живот от всплывших в памяти картинок наполнился горячим, тягучим… Тобирама резко тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Они трахались полночи, он еле поднялся с постели этим утром, но сейчас снова ловил себя на мысли, что хочет Изуну до нервной дрожи в коленях. Ужасно. В пору было признаваться в сумасшествии или помешательстве, потому что с ним такого не случалось даже в подростковом возрасте, когда сверстники только и делали, что бегали в кусты по десять раз на дню, придумывая нелепые предлоги. — Я знаю, о чем ты думаешь, — хмыкнул Изуна в образовавшейся паузе, косясь хитрыми, не предвещающими ничего хорошего глазами. Тобирама молча вскинул бровь, не доверяя голосу. Он знал, что Изуна блефует — тот мог читать мысли, только активировав шаринган, а с Тобирамой этот трюк и вовсе работал раз через два. Угадав ход его мыслей, Изуна расхохотался. — Ну ты и дурак, здесь никакой шаринган не нужен, у тебя на лице все написано, крупными буквами. Вот тут… — он развернулся и ткнул Тобираме двумя пальцами в центр лба. — Отвали, — зло предупредил тот. — Хочу… — Изуна ловко ушёл от первого захвата. — Кому-нибудь… — увернулся от второго. — Вставить! — Изуна, — рыкнул Тобирама и наконец перехватил узкое запястье, заламывая руку за спину. Изуна если и сопротивлялся, то только для вида — он дал скрутить себя, продолжая смеяться сквозь сжатые зубы. Тобирама держал крепко, балансируя на тонкой грани между простым контролем и болью, старательно не переходя черту. Изуна бесил. Безумно хотелось вывернуть сустав до максимума, заставить его кричать и вырываться по-настоящему, но это желание было продиктовано лишь стыдом и раздражением, от того, что он угадал мысли Тобирамы. И, конечно, Изуна бы понял причину злости. Доставлять ему такое удовольствие Тобирама очень не хотел, поэтому терпеливо ждал, сцепив зубы. — Чего ты встал, давай, — отсмеявшись, Изуна запальчиво подался назад, облокотился спиной о его грудь, вдавливаясь задницей в пах. — Сегодня твоя очередь… Хочу тебя быстро и сильно, прямо как ты любишь. В глазах потемнело от хриплого, развязного голоса, и смысл сказанного отдался томной вибрацией в каждой клетке тела. В голове словно ударил барабан. Раз, ещё раз… — Давай же… Глухой закоулок на отшибе Конохи был пуст и тих, исключая их возню, даже слабый ночной ветер не приносил посторонних звуков. Это дарило иллюзию укромности, провоцировало на необдуманные поступки. — Трахни меня, — настойчиво подливал масла в огонь Изуна. — Трахни меня, Сенджу! — Сволочь, — выдавил Тобирама и вжался в него всем телом, ощущая как напрягаются под тонкой летней одеждой тугие мышцы. Если бы не алкоголь в крови, он бы оттолкнул Изуну. Может они бы подрались или просто переругались, не решившись выяснять отношения кулаками прямо на улице. Тобирама ни за что не позволил бы случиться тому, что происходило сейчас, но он был пьян, и не хотел сопротивляться ни Изуне, ни самому себе. Ему было жарко и душно, от выпитого мысли смешивались в кучу, а на спине и на лбу выступали капли пота. Сухим языком он обвёл такие же сухие губы и задел ноющую царапину на нижней. Подарок на память со вчерашней ночи. — Сволочь, — повторил Тобирама, свободной рукой оттягивая чужой широкий ворот и вцепляясь зубами в белую шею. На вкус кожа оказалась солёной, но прохладной, в рот попало несколько длинных волос из хвоста, но Тобираме было плевать. Он лизнул от седьмого позвонка до самых ключиц, широко, размашисто, пользуясь разницей в росте. Изуна шумно выдохнул, откинул голову назад, подставляясь. — Пусти, — прошипел он, и Тобирама без пререканий выпустил его руку. Изуна завёл ее назад, больно вцепился в волосы на затылке, прижал сильнее, ближе, крепче… Шорох в подворотне раскинул их друг от друга. Тобирама, сквозь оглушительный стук собственного сердца и плывущее сознание, попытался прочесть чужую чакру. Краем глаза он видел, как Изуна зло чертыхается и активирует шаринган. Впрочем, тот потух так же быстро, как зажегся — из темноты, низко припадая к земле метнулась тень кошки и пропала под ближайшим забором. — Твою же, — сдавленно выругался Изуна и резко выдохнул. Тобирама отвесил себе мысленную оплеуху за беспечность, прикрыл веки, чтобы хоть немного успокоиться, а когда открыл, Изуна снова смотрел на него тлеющими огнями шарингана. Жуткое, но завораживающее зрелище. — Иди за мной, — велел он и бесшумно вскочил сначала на забор, затем на крышу незнакомого дома, а оттуда на низкую ветку соседствующего дерева. Он заманивал Тобираму в лес, прочь от деревни, патрулей и случайных свидетелей. Тобирама сплюнул на землю, он мог сопротивляться, мог! — но не стал. Он почти не разбирал дороги, пока прыгал с одного дерева на другое, ведомый только следом горькой, душной чакры. По ощущениям они отдалились на несколько километров от Конохи, когда Изуна метнулся ему наперерез и сбил с ног, опрокидывая с приличной высоты прямо на поросшую лесными травами землю. Удар был болезненный, судя по шипению откуда-то сбоку, самому Изуне тоже досталось. Тобирама сощурился, силясь разобрать черты его лица в ночном мраке и наугад схватил середину спутанного хвоста. Дёрнул к себе, наматывая на кулак, притягивая ближе. Боль всегда выступала хорошей приправой для их отношений, и почти никогда не была лишней. Изуна с силой пихнул его в плечо, толкая под себя. Тяжёлое, сбитое дыхание одно на двоих и стук сердца казались Тобираме оглушительными посреди звенящей тишины. — Изуна! — выдохнул он и подтянул его лицо к своему, чтобы поцеловать жёстко и глубоко. Едва поджившая трещина на нижней губе лопнула, подарив поцелую солёный, металический вкус. — Ты, сволочь!.. — Повторяешься, — нагло хохотнул тот и вытянулся сверху, прижавшись всем телом, грубо протираясь пахом о пах. Тобирама рванулся в сторону, скинул его в прохладные травы и устроился между разведённых ног, стальными тисками зафиксировав оба запястья над головой. Одежду, после падения с высоты и валяния на земле, можно было считать испорченной. Трясущиеся от выпитого и зашкаливающего возбуждения пальцы не делали задачу легче, поэтому дёргая завязки и застёжки на вещах Изуны свободной рукой, Тобирама не заботился об аккуратности. — Быстрее! — Сам знаю, — низко прорычал он, укусив за оголившиеся ключицы. Тобирама никогда бы не признался вслух, но происходящее заводило его до предела, до максимума. Погоня по ночному лесу, борьба, вкус крови во рту — пусть все было не совсем взаправду, но азарт, самый настоящий, огнём полыхал в груди. Горели глаза Изуны, вспыхивая и потухая смертельной опасностью — шаринганом, горела бледная кожа под ладонями, горел Тобирама с головы до пят. Он сам себе напоминал дикого зверя, жадного и голодного, и Изуна не был жертвой, он тоже был зверем — сжимал до синяков, царапался, рвал кожу зубами. Происходящее было первобытно, остро и жгуче. Под коленями хрустели мелкие ветки, над головой шумела густая листва, тень леса прятала их яростную страсть в себе, словно уберегала от чужих глаз и ушей. Никого больше не было на целом свете, только Тобирама и извивающийся под ним Изуна. То, что творилось между ними было старо как сам мир и обладало невероятной степенью интимности. Лишь с Изуной Тобирама мог отбросить маски благочестия одну за другой и почувствовать себя живым. Он был рождён для войны. Битва — его стихия, сражения — судьба. Ему как воздух необходим тот, кто встанет напротив и даст бой, потому что только так Тобирама ощущал себя настоящим. Война — плохо, это знают все, но он жил ей, дышал ей, и это едва ли не единственное, в чем они с Изуной были похожи как братья. — Хватит копаться, — рыкнул тот и дёрнул Тобираму за ворот распахнутого хаори, стискивая бёдрами бока почти до хруста костей. Тобирама не удержался на вытянутых руках, повалился вперёд, почти врезавшись лицом в бледное, горячее плечо, и в отместку опять сжал на нем зубы. Изуна вцепился в волосы, потянул назад. — Ублюдок, хватит меня кусать!.. Тобирама грубо отпихнул его руку и растолкал колени в стороны. Терпеть уже не было никаких сил. Не стесняясь, он сплюнул на ладонь, сунул между ног Изуны и размазал густую слюну вокруг сжатого входа. Шаринганы на белом лице все ещё мигали, как два угля в потухшем очаге. Тобирама не знал, отчего иногда происходит такое… Положив чистую руку на горло Изуны, он сжал пальцы, перекрывая кислород, второй направил себя внутрь. Смазки не хватало, двигаться было больно. Изуна замер натянутой тетивой, отчётливо ощущалось, как в подушечку большого пальца быстро билась его артерия. — Ммм, — глухо простонал Тобирама, крепко зажмурив глаза и откинув голову назад. Мелко толкнулся раз, второй, погружаясь в жаркую глубину до самого основания. Изуна содрогнулся и окончательно закаменел, чувствовалось, что он старается расслабиться, но никак не выходит. Тобирама надавил на горло сильнее, взялся за его опавший, мокрый от смазки член, внимательно вслушиваясь в сигналы тела. Трахаться в полевых условиях всегда было неудобно и чревато неприятными последствиями, и не важно, сколько раз они уже делали это раньше. С другой стороны, Изуна сам привёл их сюда. Тобирама точно знал, что напоминания о случившемся в виде царапин и синяков заводят не только его, однако порвать Изуну было бы слишком. — Расслабься, — прошипел он сквозь стиснутые зубы и попытался немного отстраниться, но Изуна сжался сильнее. Стоило отпустить его горло, он судорожно вздохнул и вцепился обеими руками Тобираме в бёдра. — Только попробуй двинуться, Сенджу! — сиплым голосом выдавил он и прогнулся в пояснице, упрямо насаживаясь на член. Тобирама, со стучащей в ушах кровью, как заворожённый смотрел, как напрягаются и натягиваются мышцы на обнаженном животе и боках. Изуна был очень красив. Нельзя сказать, что Тобирама испытывал слабость к красивым вещам, но к Изуне, определённо, испытывал. Ему было приятно наматывать на кулак длинные ленты волос, оглаживать с нажимом поджарые ягодицы, оставлять свои метки — неважно, шрамы или засосы — на светлой коже. И Изуна не был бы Учихой, если бы не видел этого всего и не пользовался в своих интересах. — Ну же, давай! — подгонял он, запрокинув голову назад, так что шея и плечи выделялись резким белым пятном посреди чёрного покрывала леса. — Трахни меня! Тобираме было больно, но в такой просьбе он не мог отказать. Сжав ноги Изуны под коленями, он развёл их и сделал глубокий толчок. Изуна дёрнулся, ткань хакама под его пальцами затрещала. — Ещё, — на грани слышимости приказал он, и Тобирама со стоном подчинился. В голове громко бухало, удовольствие плотно переплелось с болью и уже не понятно, чего в этой смеси было больше. Затуманенное алкоголем сознание выбрасывало на поверхность мыслей ощущения одно за другим: тупо ныл от удара о землю бок; колени, стоящие прямо на лесном соре, горели; на месте, где Изуна вцепился в бёдра намечались лиловые синяки. Острое жжение в лопнувшей губе, отесанное не пойми когда плечо, мучительное, тугое давление на члене… На другой стороне стояла удушающая страсть, возбуждение и тайная радость от того, что Тобирама нависал над распластанным Изуной, вдавливая его лопатками в землю. И не важно, что Изуна сам захотел принять эту роль, попутно отдавая Тобираме приказы, которым тот уже не мог сопротивляться. Сейчас быть ведущим, пускай и ведомым, его более чем устраивало. Изуна, все ещё шипя и извиваясь, смочил пальцы слюной и опустил руку себе между ног. Очевидно, боль стала слишком сильной и немного прочистила ему мозги. Отодвинувшись, Тобирама позволил смазать себе головку и наклонился, чтобы сплюнуть в тёмную расщелину между ягодиц. Звук получился громкий, вызывающий, у Тобирамы от него дёрнулся член и жаркая волна прокатилась от позвоночника до затылка. То что они творили было не только дико, но и до невозможности грязно. Видит Бог, если бы этому нашлись свидетели, Тобирама не раздумывая убил бы их. Второе проникновение получилось несравнимо легче первого. Изуна опять выгнулся до предела, задавил болезненный стон и сверкнул из-под длинных ресниц шаринганом. Сейчас Тобирама был настолько уязвим, что задумай Изуна затащить его в гендзюцу, не смог бы сопротивляться ни секунды. Он легко мог погибнуть, пожелай того Изуна, но тот только смотрел своими смертельными глазами и сорвано дышал, позволяя и понукая себя трахать. Тобирама двигался резко, без осторожности и жалости, он не питал надежды, что продержится долго. Можно было попытаться растянуть удовольствие, но вносить в происходящее даже каплю контроля казалось кощунством, поэтому он вколачивался не сбавляя темпа, чувствуя как оргазм наступает на пятки. Изуна, только-только начавший получать удовольствие, неотвратимо запаздывал. — Не смей кончать!.. — угрожающе прошептал он, но Тобираме было уже плевать, он подошёл слишком близко к грани и, следующий глубокий толчок стал для него последним. Оргазм выломал все кости в теле, мышцы судорожно сокращались, и гортанный стон, вырвавшийся из горла, звучал непозволительно громко. — Ты! — зло зашипел Изуна и сжал свой член, но Тобирама отпихнул его руку, заменил своей. На пару мгновений он как-будто выпал из реальности, в глазах мутилось, сердце бешено стучало в груди, а в ушах звенело. Единственная мысль, горящая ярким пятном посреди этого белого шума была о том, что Изуна все ещё возбуждён и взвинчен до предела. Как в тумане, Тобирама склонился над его животом и направил солёную головку себе между губ. Изуну подбросило вверх. Он подавился очередным ругательством и требовательно надавил на затылок, вынуждая взять глубже. — Ах! — выдохнул он, стоило Тобираме пропустить член до горла, а следом вставить два пальца в растянутый вход. Из-за спермы внутри легко скользило и пошло хлюпало. Мягкие стенки расступались под подушечками пальцев, Тобирама провернул их и безошибочно нашёл точку, которая доставляла больше всего удовольствия. — Сенджу-у-у! — Изуна толкался вперёд, крепко держа за волосы, не давая ни отстраниться, ни сбавить темп. Сбитое собственным оргазмом, дыхание Тобирамы застревало в глотке, лёгкие горели огнём, рука, ритмично двигающаяся между ягодиц Изуны, мгновенно начала неметь от неудобного положения. — Глубже! — требовал Изуна и давил на голову с такой силой, что нос больно впечатывался в поросший жёсткими волосами лобок на каждом толчке. В любой другой ситуации, Тобирама бы не позволил такого к себе отношения, но здесь и теперь ему было физически необходимо, чтобы Изуна кончил. Он хотел довести его до разрядки, заставить выламывать спину в оглушительном оргазме и выть на низкой ноте от удовольствия. Подтвердить, таким образом, власть над его телом. Изуна ощутимо содрогнулся, член во рту закаменел, и, на глухом стоне, тёплое брызнуло прямо в горло. Спазм скрутил грудную клетку, Тобирама дёрнулся, вырываясь из крепкой хватки, попутно оставив в сжатом кулаке Изуны клок волос. Его надсадный кашель было слышно, кажется, в самой Конохе. — Ублюдок, — просипел он, утерев тыльной стороной ладони выступившие слезы и оставшуюся на губах слюну. Лёгкие горели огнём, во рту было вязко и пряно, Тобирама сплюнул, но это не помогло. — Переживешь, — в тон ответил Изуна и раскинул руки в стороны, пытаясь отдышаться. Усталость тут же навалилась на Тобираму каменной глыбой. Его клонило к земле. Обтерев дрожащие ладони о чужие хакама, он с шипением лег рядом с Изуной, на примятую траву, не потрудившись даже запахнуть одежду. На лес упала глухая тишина. Два загнанных дыхания были для нее что трескотня двух сверчков — несоизмеримая мелочь, в сравнении с целым миром. Тобирама чувствовал себя потерянным. Здесь и сейчас не было ни деревни, ни статусов, ни даже поколений вражды, пролегающими между кланами. Ничего условного, лишь он. И Изуна. Тобирама повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на него, и встретился взглядом с темнотой его глаз.