Никогда не звучавшее имя

      Опыт сближения с Арджуной оказался не похож на всё, испытанное мною прежде, в самом печальном смысле. Вторую ночь я тоже прождала напрасно, и третью, и последующие. Арджуна явился только через десяток ратри, под утро, и пришёл словно не на ложе, а на очередную арену состязаний. В лице его, замкнутом на семь замков, в искусных и властных руках, в голосе, произносившем избитые приторные слова, не было ничего для меня — ни тепла, ни волнения, ни самоотдачи. По контрасту с Юдхиштхирой, любовная ложь легко слетала с его выразительно искривлённых губ, от которых слегка пахло вином, и он даже не давал себе труда замаскировать её под правду. Он хотел не взаимной радости, а победы надо мной, словно мы сражались. Добивался от меня самозабвения без взаимности, сам отказываясь совлечь защиту и довериться. Ждал от меня полного подчинения, словно доказательства моей перед ним вины. Получив всё и не получив ничего, сразу после поединка страсти он встал и вышел, и я не знала, вернётся ли он ещё хоть однажды.       Я не обманывала себя, я всё время напоминала себе, что Арджуна разгневан и тяжко оскорблён историей нашего брака, но даже не предполагала, что рана окажется столь глубокой, столь воспалённой и незаживающей, и даже не перевязанной, а лишь небрежно прикрытой от глаз.       Я готовилась угождать ему в мелочах, доказывать свою любовь и сглаживать шероховатости — а он оказался за тысячу тысяч йоджан от меня. Кто мог предвидеть такие трудности? Он каждым движением своим и словом стремился доказать мне своё предельное равнодушие, куда худшее, чем если бы он просто не приходил.       Как же мне было поступить? Первым делом после его ухода, конечно, я бросила вожжи и разрешила себе выплакаться, вовремя остановившись, ведь днём я хотела появляться на людях, а не затвориться безвыходно в антахпуре, как некоторые женщины. Второе, чем я озаботилась, — с утра вызвала старшую служанку, Прию. После её появления и поклона я сказала ей, в обычной приветливой манере, с чуть проступающей на губах улыбкой:       — У меня есть сведения, что о делах в моих покоях болтают в городе. Позаботься о том, чтобы каждая из девушек уразумела: та, кто попробует разгласить ещё что-нибудь, значительное или мелкое, будет выброшена за ворота, в то время как язык её останется во дворце на память.       Обычно я обращалась с низшими так мягко, как только и подобает дочери махараджей и богов, и настал час, когда это окупилось: непривычная суровость прижжёт им губы, как лекарь прижигает рану головнёй, напрочь отобьёт у них желание и сочувствовать, и сплетничать.       Я терпеливо ждала, прошёл месяц, и другой, и третий, но Арджуна не смягчался. Он никогда не присылал за мной, а сам всего несколько раз появлялся в моих покоях, и каждый раз одинаково — являя мне страсть без любви, а от меня желая добиться и того и другого. И каждый раз в моей ответной податливости таился недоказуемый бунт.       Не хочу даже вспоминать, сколько сердечной боли принесло мне пренебрежительное обращение Арджуны с моим телом и моей душой, как я горевала, какие отчаянные мысли прокрадывались мне в голову в ночной тиши, когда я лежала без сна. Но я раз за разом говорила себе, что поддаться слабости, принять его правила игры и искать замены счастью в ущербной, неполной близости, которую он согласен был мне уделить, — значит погубить все надежды на лучшее. Я никому не дала увидеть свои слёзы, страх или волнение и в следующие ночные встречи тоже не соглашалась играть по правилам Арджуны, с виду подчиняясь каждому его желанию и знаку, так безусловно, что сам бесплотный бог любви не нашёл бы против меня ни одной улики.       Днём, усевшись на простую соломенную подстилку со скрещёнными ногами, глубоко и медленно дыша, я применяла сосредоточение и очищение разума, которому меня учили с первых лет жизни. Мысленно я совершала восхождение на Гималаи, в которых никогда не была, мысленно ступала разутыми ногами по снегу и льду, а потом, оттолкнувшись босой ступнёй, поднималась над самой высокой вершиной и летела, словно царь Духшанта в колеснице индры. Возносилась над землёй, которая ускользала от меня одновременно назад и вниз. C огромной высоты я созерцала, как Ганга сливается с Ямуной, словно поток лунного света встретился с Млечным путём. Видела сверху, как леопарды затаскивают свою окровавленную добычу на деревья, чтобы дотерзать и съесть её на ветвях, и как удавы разоряют гнёзда горлинок. Различала то, как рисуются очертания крон разных деревьев, не смешиваясь друг с другом, словно границы государств на карте. Могла рассмотреть, как на макушках акаций и финиковых пальм выделяются нежные светлые хохолки новых побегов в хмурой и потускневшей зелени предыдущих месяцев. Переводила взгляд на белые кучевые облачка, которые теснились и жались друг к другу испуганными овцами, меж тем как поодаль благородными буйволицами разлеглись громады аспидно-серых туч. Вся Индия подо мной становилась меньше собственной карты, а потом вовсе исчезала, и с этой высоты любые переживания и все наши жизни казались незначительными и мгновенными, как мигающие искорки на поверхности громадного шара, одного из многих, повисших в живущей своей жизнью черноте.       Когда сердце было усмирено и ум прояснялся, я задумывалась и начинала строить планы, как сенапати перед сражением: какими войсками, какими манёврами могу я окружить и взять в плен Арджуну, что есть у меня, кроме самой великой и искренней любви, пренебрежённой и ненужной?       Красота? Но в том, как говорили обо мне «прекраснейшая», было что-то неправильное, что-то больное, и вполне возможно, что Арджуна тоже подметил этот неизъяснимый, тайный изъян моей славы.       Тогда ухищрения камы? Но я была замужем всего два года, опыт мой ограничивался двумя мужчинами, и те дэвадаси и найики, с которыми постигал науку страсти своенравный царевич Куру, наверняка больше моего преуспели в телесных усладах, мне лучше бы не воображать много о своей искушённости.       Не было у меня ни великого преимущества невинности, ни опыта, превосходящего опыт противника, даже моя красота была затенена и неведомым для меня образом обесценена. Моё сражение уже началось, причём я поняла это не сразу, обнаружила себя на самых проигрышных позициях из возможных, и у меня не было ни малейшей мысли, как обезоружить и увести в плен лучшего из воинов и великими учителями обученного стратега.       Быть может, мне помогут сказания, сокровищница мудрости? Днём я стала приглашать к себе странствующих сказителей, кушилавов и катхиков, и отрывать от трудов тех из слуг, которые владели искусством рассказа. Я перебрала в памяти сама и заставила других заново изложить или пропеть мне истории о Сите и Раме, о Дамаянти и Нале — в моей стране много легенд о супружеской любви и ни одной о любви беззаконной, — о Радхе и Гопале, о Шакунтале и Духшанте…       Во многих историях шла речь о покинутых и отвергнутых жёнах, но ни в одной не нашлось нужного мне ответа. Зато я впервые заметила, как эти истории печальны, заметила и то, что больше всего страданий причинили женщинам не бесчинства ракшасов и не проклятия отшельников, а их собственные мужья. Это они покидали своих безупречных жён, отказывались их узнавать, не верили в хранимую для них среди суровых испытаний непорочность. Мимо моего внимания проходило раньше и то, каким горестным поражением женщин заканчиваются порой легенды.       Я не извлекла из услышанного ни малейшей подсказки о том, как завоевать Арджуну, но неожиданно обрела нечто иное.       Всё это время, размышляя о своей участи, строя планы, справляясь с переживаниями, испрашивая совета у прошлого, я не могла довериться ни единому человеку, хотя жила в окружении огромной семьи. Мне не с кем было делиться тайным. Я не открыла бы свои печали ни Юдхиштхире, ни Бхиме, Кунти стала бы последним человеком, к которому я прибегла бы за подсказкой или утешением, Кришны поблизости не было, да и не хотелось мне попасть под град его насмешек, младших близнецов-Пандавов я совсем не знала, слуги, возможно, были подкуплены и только того и ждали, когда я оступлюсь… Быть может, даже родного брата или сестру я не повела бы в самые глубины сердца. Тут-то и крылся нужный мне ответ: не в конце пути, а по пути, поджидал меня на обочине.       Я знала, что не одна такая в полноте своего одиночества. Бхима считал, что ему нечего таить, и о его откровениях бывал извещён весь дворец, желали того люди или не желали. Но вот у Юдхиштхиры случалась такая правда, которую он доверял единственно мне и сам это признавал, а уж Арджуна!       И была в моей новой головоломке ещё одна недостающая деталь. Бхима сказал мне когда-то: «Арджуна вообще не стал бы стрелять на месте Экалавьи». Я много месяцев возвращалась к его фразе и гадала: почему именно эти слова засели у меня в сердце? Как обломок стрелы? Невидимой, несуществующей, не пущенной стрелы?       — Вибхатсу, — тихонько окликнула я, когда мой притворно равнодушный муж рознял руки и собрался уходить, не желая оставаться рядом со мной и минуты лишней. Я знала, что это прозвище из множества он ценил и выслушивал охотнее всего. Вибхатсу, Отвернувшийся.       — Только хотела тебе сказать: я знаю, почему ты прекраснее всех стреляешь. И я знаю, зачем ты научился стрелять в темноте на звук.       — Об этом толкуют и распевают на каждом перекрёстке, — хмыкнул Арджуна, в лунном свете обёртывая нижнюю одежду вокруг бёдер. — Можно подумать, в ветвях над гурукулой учителя Дроны скакали не блохастые серые лангуры, а заколдованные певцы и глашатаи. Вся Индия знает историйку об Арджуне и погасшем светильнике.       — Вся Индия знает «как», а не «зачем», — с замиранием сердца возразила я. — Наставник запретил подавать тебе еду в темноте, чтобы ты не получил преждевременных знаний, но порыв ваю задул огонь, при свете которого ты ужинал, и, продолжая подносить еду ко рту, ты догадался, что можно стрелять не видя.       — Ничего нового не скажешь, — разочарованно попытался прервать меня Арджуна.       — Но никто не знает, отчего ты с такой страстью взялся оттачивать бесполезное, казалось бы, умение! Им не покоришь толпу — ведь лучники не показывают своё искусство во мраке, не применишь ты его и на войне — ведь бой прекращается ночью. Зачем же именно оно? Именно тебе?       Арджуна, уже перекинувший через плечо и подоткнувший концы одежды, готовый уйти, повернулся и посмотрел на меня как обычно, с напускным преувеличенным интересом и свысока.       — Догадаться о стрельбе вслепую нетрудно, — отважно продолжала я. — Не нужно для этого особого случая, если ты не глух и не глуп, если знаешь хоть малость о великих воинах прошлого.       — Ну-ка, ну-ка, — поощрительно посмеиваясь, сказал он.       — Царь Дашаратха, отец великого Рамы, пошёл на ночную охоту к месту водопоя и выстрелил. Ему показалось, что он стрелял на звук фырчанья слона, вот только убил он юношу, наполнявшего кувшин водой, и родители юноши прокляли царя. Ты ведь узнал эту историю раньше, чем впервые взял в руки лук?       — Было такое, — Арджуна упёрся ладонью в столбик балдахина, обнадёживая меня.       — А историю про покровителя стад Говинду и охотника Джару, который принял Говинду за оленя и угодил ему стрелой в ступню?       — Некоторые путают этого Говинду и моего митру Кришну, а тот знай себе уверяет легковерных, что он и есть этот любвеобильный пастуший божок…       — И наверняка тебе известен правдоречивый Дхармавьядха из Митхилы, который нечаянно подстрелил брахману?       — Да эти прекрасные уста полны трагических сказаний!       — Но вот что главное: твой отец Панду тоже был проклят за подобный выстрел, за невовремя убитую антилопу.       — Мой истинный отец — господь гроз. К чему ты рассеиваешь слова, как чандра — лучи, дочь царя Друпады?       — О да, — я соскочила с постели и подошла к нему почти вплотную, — ты стал искусен в том, чтобы пускать стрелы во мраке, и стрелять на звук, и бить по невидимой цели, всегда попадая. Но ты не так прост, как другие, ты смотришь зорче и метишь выше. Не как Экалавья, не как Карна!       — Ты решила купить лестью того, для кого не назначена цена?       — Это высшее мастерство лучника понадобилось тебе затем, чтобы не выстрелить в скрытую цель тогда, когда выстрел будет позорным и постыдным! Чтобы не послать стрелу туда, куда не следовало попадать! Чтобы не оплакивать стрелы, которым вовсе не следовало расставаться с тетивой!       Как дрогнули эти запретные губы, когда его улыбка из насмешливой в один миг стала беспомощной!       — Ты хочешь никогда не ошибаться, — договорила я шёпотом. — Ты хочешь войти в песни и предания не просто как лучший лучник всех времён — как самый благородный и безупречный из героев. Так далеко простирается твоё желание славы.       Он отвернулся, и в благословенных ночных тенях я уже не видела его лица, как и он моего, — но я слышала, как чуть перебило ритм его дыхания. Я тоже выстрелила в темноте, я тоже попала!       — Я слышала, — совсем осмелела я, — как Бхима всё время упрекает тебя в мягкосердечии, как он поддразнивает тебя. Если и есть у Арджуны страх, то единственный — это страх перед бесчестным выстрелом, перед нарушением правил боя.       — Надо же, а ведь ты… умнее, — незаконченно сказал Арджуна.       Умнее, чем ты ждал? Умнее, чем те, другие, подступавшие к твоему ложу?       — Возвращайся завтра, — предложила я, тем самым заставляя его уйти, когда он, может быть, уже и подумывал задержаться, — скажу ещё другое.       Арджуна беззвучно заслонил собой арку входа в тот час, когда сгустились следующие же сумерки, на этот раз мне не пришлось ждать его неделями.