В вас вся моя жизнь, паша

В комнате бархатный полумрак — такой, в котором хорошо видны блеск глаз, очертания тел, а всё прочее тонет вдали за ненадобностью. Тело Нигяр холодит смятый атлас, не в силах остудить внутренний жар. Великий Визирь Ибрагим-паша спит на другом конце кровати, на расстоянии вытянутой руки от неё. Сейчас Нигяр и сама не понимает, как всё произошло. Она вошла только посмотреть на него, желанного, пока он спит. Всего лишь склонилась, чтобы получше укрыть его одеялом, возможно, позволить кончикам пальцев скользнуть по его плечу. А потом случилось то, что когда-то уже происходило, только во сне. Агатово-чёрные глаза паши горят опасным огнём и настолько близко, что не просто смотрят — утягивают, вбирают её взгляд, мысли, её саму, — и она делает шаг, глядя в его глаза, как в бездну с обрыва. Огоньки горящих свечей трепещут, как крылья мотыльков. Дремота спускается дымкой, тяжелит веки, но давящее чувство в груди мешает полностью отдаться сну. Всё получилось быстро, пронзительно и жгуче. Совсем не так, как если отпивать из кубка бесценное вино с капелькой яда, смакуя каждый глоток, проводить кончиком языка по губам и знать, что каждый глоток может стать последним, но всё равно делать ещё один, хмелея от наслаждения и лихого отчаяния. Но ничего лучше всё равно не могло быть. Отчётливо, как после многих лет слепоты, пришло осознание, что вся её прежняя жизнь была преддверием этого момента. А потом, вслед за оглушающей вспышкой, навалилась пустота. Ей отчаянно захотелось придвинуться ближе к паше, прижаться к нему всем телом, согреться его теплом и забыться в его объятиях. Но она не посмела коснуться Великого Визиря даже спящего. Нигяр переворачивается на другой бок, пытается прогнать мысли прочь. Ночь — время покоя, но разве сердце её отныне способно познать покой? Огоньки тревожно колышутся, и кажется, что тени предметов принимают другие очертания, как после принятой в избытке опиумной настойки. Знакомый запах талого воска с сандаловым маслом непривычно волнует, хоть она и переступала порог этой комнаты много раз. И всё же при свете дня всё здесь казалось совсем другим. Нигяр закрывает глаза. Мысли калейдоскопом сменяют одна другую. Им никогда не быть вместе, она знает. Страшно представить, что может быть и с ней, и с пашой, если её тайна когда-нибудь станет явной — у неё было время обдумать и это долгими пустыми ночами. Но она ни о чём не пожалеет, даже если то, что случилось сегодня, никогда больше не повторится. Даже ради единственного поцелуя с пашой она готова была рискнуть. Даже если эта ночь рядом с ним — всё, что ей довелось испытать за прожитые годы и те, которые ещё предстоит прожить. Даже если впереди ждёт суровое наказание и расплата — что с того? Она согласна и вечность гореть в адском огне. Паша дышит размеренно и глубоко. Нигяр тоже почти проваливается в сон, как шальная, безумная мысль вдруг проносится в голове — вот если бы им умереть сейчас — и вместе. Она пугается не столько мысли, как образа, мгновенно нарисованного воображением — клинок в её руке, скользкий и липкий, повсюду пятна крови цвета подвенечного платья,— и вспоминает о Хатидже. Хатидже. Даже эти чужие простыни словно хранят тепло её тела — султанши с красивым лицом и гибким станом. Старые боль и обида на судьбу, занозой засевшие в сердце, напомнили о себе с новой силой. У неё никогда не было даже подруги — настолько близкой, чтобы она смогла склонить голову ей на грудь и поведать свою печаль. Она не принадлежала знатному роду, но совсем не это её тяготило: воспоминания о родных, бывшие прежде отрадой, выцветали и меркли с каждым прожитым годом. Иногда Нигяр с сожалением думала о том, что имя её не увековечится, память о ней умрёт вместе с теми, кто когда-либо её знал. Но разве хоть один человек в мире знал её настоящую? Что было у неё? Пышные наряды и высокие потолки, нескончаемые интриги и чужие судьбы, ничего своего. Только в мечтах, после того, как совсем молоденькой оказалась рабыней в чужой стране, она обустраивала свой собственный домик и баюкала родное дитя. Но со временем она свыклась, приноровилась и сама отказалась от замужества после нескольких лет службы, предпочла остаться во дворце калфой. Научилась не только исполнять приказания, но и просчитывать ходы наперёд. Только в самом потаённом уголке души она осталась свободной и непокорной. А потом сын покойного Селим-Хана взошёл на престол и прибыл во дворец, а вместе с ним его названый брат Ибрагим. Всё, на что Нигяр имела право с тех пор — это сны. И мечты. Иногда паша приходил к ней во сне. Она просыпалась с колотящимся сердцем и ощущением влажной невесомости, словно вышла из облака. А иногда во сне она видела неприметную птицу, летящую в звенящем небе высоко над горами вслед за соколом небывалых размеров и красоты. Но сколько птица ни выбивалась из сил, никогда не могла его догнать. Больше не было ничего. Но ради паши, ради того, чтобы оберегать его и быть поблизости, иметь возможность просто видеть его, не касаясь, она должна была быть сильней. С отчаянным желанием продлить, хоть ненадолго удержать в себе это запретное, сладкое, Нигяр наконец забывается сном. Она просыпается оттого, что проснулся паша. Приподнимается на локтях и неловко прикрывает рукой обнажённую грудь, озирается, оборачивает тело покрывалом. Огоньки по-прежнему дрожат и отбрасывают на стены блики, из окон не льётся солнечный свет, но кажется, где-то вдалеке подаёт голос одинокая ранняя пташка. Непонятно, утро или всё ещё ночь. Паша резко приподнимается и садится на другом конце кровати спиной к ней, даже не взглянув в её сторону. Нигяр страшно говорить, но ещё страшнее молчать. — Паша… Она выдавливает из себя единственное слово и понимает, насколько неуместно оно сейчас звучит. — Вставай и одевайся. Ничего не было и никогда больше не будет. Ты меня поняла? Его голос тяжёлый, как ледяная глыба. — В вас вся моя жизнь, паша. Она шепчет совсем уже тихо — наверняка паша не расслышал. Он повышает голос, обрывает её на полуфразе; его слова вспарывают тишину, как плоть клинок. — Поняла меня? Воздух съеживается и шипит углями, на которые плеснули ледяной воды. Она давит всхлип или крик, так и не позволив ему вырваться из груди. Кланяется, выходит из покоев паши, сминая пальцами холодный шёлк, и он выскальзывает из рук. Затворяет за собой дверь, мелко трясясь всем телом, и прячет в ладонях мокрые щёки. Как высоко ей предстоит подняться, следуя за своим тревожным счастьем, и с какой высоты падать вниз с оторванными крылами?