Ушки на макушке

— Завали. — Ты не можешь просто отрицать это! — Могу. — Нет! Это просто отвратительно! — … — Перестань. — … — Перестань меня игнорировать! — … — Геральт, блять! На весь лес раздался потрясающе громкий звук, который издала лютня, встретившаяся со спиной ведьмака. — Ты ударил меня лютней? — Геральт еле сдерживал смех, потому что лицо Лютика было просто очаровательно злым. Если вы когда-нибудь видели щеночков, которые пытались отобрать любимую игрушку, неумело рыча при этом, вот это будет Лютик. Стоит сказать, что они спорили уже минут десять и ни один не помнил, из-за чего они начали грызться. Они помнили, что Лютик считает это отвратительным, а Геральт нагло веселится его возмущением. Возможно, было что-то про сирен и не самые благородные порывы некоторых граждан. Если же смотреть на ситуацию шире, то они направлялись через всю деревню в домик на краю берега. Объявление которое они нашли, было до жути туманным и непонятным и, конечно, из всего списка Геральт выбрал именно его. Как обычно, когда дело касалось детей, все было слишком эмоционально. Если в сухом остатке чистых фактов — то пропал ребенок. Девочка. Пять лет, светлые волосы, родинка над бровью. Проснувшись вчера утром, ребенка не обнаружили, окно в ее спальне нараспашку, следов борьбы нет. Пока Лютик брал ситуацию под свой чуткий контроль и утешал перепуганных родителей, заверяя, какой Геральт лучший следопыт и вообще поиск детей это его стихия и да вы не смотрите, что у него два меча, ну ведьмак и что, так это же ещё лучше. Так вот, пока бард выступал в роли жилетки и огня надежды, белоголовый порыскал по дому и вокруг него. Обнаружились почти не затоптанные следы детских ножек и крепкий запах корицы и магии. Ведьмы? Геральт знал, что чародейки забирают девочек из семей на обучение, но не таким же образом. Странно. Волк уже увлекся следами, когда услышал бегущий сзади кошмар. — Ты забыл меня! — Ты выглядел таким увлечённым, не хотелось тебя отвлекать. — Иди ты… — бард пихнул белоголового в плечо. — Только попробуй мне сказать, что ребенка нет в живых, я этим несчастным наплел, что все замечательно и принесем ребенка к рассвету самое позднее. — Блять, Лютик! — Геральт остановился, раздраженно глядя на поэта. — Я знаю, знаю… — Мы же это обсуждали! — Да, да, не давать ложных надежд. Но ты бы видел их глаза! Как я мог сказать им, что их Гафа может быть уже мертва? — А что ты им скажешь, если она действительно мертва, а ты уже наобещал ее спасения? — Я… Я что-нибудь придумаю. — М-гхм. — Не надо делать такую хмурую рожу! Ну да, облажался немножко. Скверно получилось. Вот и доверяй этому болвану что-нибудь. Вместо ответа ведьмак предпочел ускорить шаг, заставляя барда задыхаться от бега. — Ты мог бы… Не ходить… Так… Быстро! — А ты мог бы не трепаться почём зря. — Ну извини! — Извиняться будешь перед ее родителями. — Мы ещё не знаем, может, она вполне себе живая сидит где-нибудь на полянке, собирает цветочки? — Как думаешь, велики шансы у пятилетнего ребенка выжить в лесу, где волков в последнее время больше чем слов в твоей непутёвой голове? — Как дружелюбно, ты просто душка, Геральт, ты знал? Дальше они шли молча, пока… Пока Лютик не грохнулся в неожиданно возникший перед ним обрыв. Проклиная тот день, когда он не свалил на Плотве куда подальше, Геральт пошел выковыривать барда из кустов. Добродушие и надежда на благоприятный исход дела падали так же быстро как бард, летящий по склону. Но они все-таки продолжили идти. Вернее Геральт продолжил идти, ориентируясь на запах, а Лютик просто бездумно следовал за ним, все больше и больше думая, что ведьмак похож на ищейку, взявшую след. Были бы у него еще уши, то точно стояли бы торчком. Хех, было бы забавно, если бы у него были ушки. Такие беленькие, аккуратненькие, реагирующие на каждый шорох. Потерявшись несколько раз они таки наткнулись на какую-то тухлую хижинку, с крышей, нависающей чуть ли не до травы, и окнами, наполовину ушедшими под землю. Запах корицы прямо с ног сбивал. Даже Лютик почувствовал. Медальон почти подпрыгивал от изобилия магии, но это была какая-то странная магия, ведьмак ни разу еще такой не встречал. Что-то старое, настолько древнее, что еще даже время, наверное, не существовало в те века. Но оно не было зловещим, скорее предостерегающим. — Что, думаешь, ребенок здесь? — Хм. — Прямо как в сказке — утащила злобная ведьма. Хорошо, что с чародейками ты умеешь договариваться, а? — весело пихнул бард белоголового под руку. — Это не чародейка. — Ну ведьма, какая разница. А кстати, ты не… — Жди здесь. — Что? Я… — Я сказал. Жди. Здесь. От тона ведьмака повеяло холодком. Что ж, у Геральта все-таки получается иногда напугать Лютика настолько, чтобы он заткнулся и сделал так, как ему сказали. Ну и ладно, постоит здесь, отсюда тоже все видно, подумаешь. Вопреки ожиданиям барда, ведьмак не вытащил серебряный меч и не вломился в хижину как истинный спасатель детей и гроза всех монстров, чудовищ и лесных ведьм. Белоголовый учтиво постучал и смиренно ждал, пока его пустят. Через несколько минут Лютик остался в одиночестве. Допустим, не совсем в одиночестве, какой-то шмель очень настойчиво пытался подружиться с бардом поближе. — Хо-хо! Ведьмаки, ведьмаки, ведьмаки! Старая женщина, сгорбленная, едва доходящая Геральту до середины живота проворно шастала по кухне, дергая пучки травы, нарезая какие-то коренья и кидала это все в котелок, булькающий на огне. Она даже не посмотрела на него. — Давно, давно-о не видала я тех, кто носит два меча, нет! Нет! А я-то, я-то! Я-то была там! Да! Была там! Копна седых волос пронеслась мимо ведьмака, бесцеремонно двигая того в сторону, и залезла в какой-то ящик. — Да! Была там! Она остановилась перед ним, упирая костлявый палец ему в живот и пялясь на медальон. — Была! Знаешь ли ты, волчонок, что это я подарила вам мутации, да ваши кошачьи глазки, хм? А хоть один из вас вспоминал обо мне, хм? Нет! Нет, нет, нет, — она покачала головой, стуча пальцем по Геральту. — Нет! Не помните, не знаете, это потому что я запретила! Да! Хм! Хе-хе! Она гаркнула и понеслась в другой конец кухни, чтобы покопаться в мешке и с довольным кряканьем вытащить старую картофелину. — Я ищу… — Знаю я кого ты ищешь, волчонок, Гафу ты ищешь, у меня она. Да! — она хмыкнула, в одно движение избавив картофелину от кожуры и покромсав мелкими кусочками, проворно сбросила все в котелок. — Не смотри на меня волком, хорошо с ней все, болезнь у нее начиналась, ух, кака нехорошая! Я вот ее и подобрала, да болячку-то и вытащила! Она щас на полянке медуницу собирает. — Её родители беспокоятся. — Знаю, знаю, волчонок, но что делать. Не дали бы они ее мне, коли узнали бы. Нет, не дали бы! Старуха залезла на табуретку, становясь прямо перед ведьмаком, теперь она могла заглянуть ему в глаза. Геральт понимал, что это не самое безопасное времяпрепровождение, но что-то останавливало его делать вообще хоть что-то, что надо было бы делать в такой ситуации. С хитрым прищуром, она глядела в желтые глаза. — Мда! Да! Хе! Пока она смотрела в его глаза, он с таким же вниманием смотрел на нее. Что-то вертелось на краешке сознания, грозя соскользнуть в забытие, что-то, пахнущее старыми книгами и старой курткой Весемира. И высохшими чернилами. — Тересия? — вдруг вспыхнуло в его голове. Старые глаза вдруг со злостью зыркнули на него, а сухая ладонь больно стукнула по лбу, другая опустилась на плечо, впиваясь острыми когтями. — Глупый, волчонок! Кто тебе сказал мое имя? — темным голосом прогрохотала она. Ведьмаку показалось, что стало как-то темнее и холоднее. Даже котелок стал зловеще побулькивать. Страх, не за других, а за себя впервые за долгие годы вдруг всплыл в ведьмаке. Тот самый страх, который пронзал его, когда Весемир находил его на каком-нибудь чердаке, завернутым в весемирову же уворованную куртку, и читающим какую-то отрытую в дальних глубинах библиотеки книжонку, которую даже взрослым ведьмакам не всегда позволяли читать, не то что десятилетним мальчишкам (обладавшим невероятной чуйкой на все опасное и запрещенное). — В дневнике Трогота, — выдал он. — Болван! Женщина прикрыла глаза, все еще впиваясь в плечо. — Сколько раз я просила этого простофилю, чтобы ни словом, ни духом обо мне нигде не слышно было! А он нате вам! В дневнички свои поганые меня записал. Ух, я ему! — она погрозила куда-то в потолок сухим кулаком. — Ай, черт с ним! Да и с тобой, волчонок, тоже. Тепло вернулось обратно. Было видно, что она собиралась добавить еще что-то, но тут дверь с грохотом отворилась и звонкий детский смех ворвался в хижину. — Смотри, кого я нашла! Он говорит, что его зовут Лютик! Прямо как цветочек! — пятилетняя девчонка втащила за рукав неловко улыбающегося барда. Это определенно тот ребенок. Светлые волосы, родинка над бровью. — Я… — неуверенно начал поэт. — Бездумно таскаешься за ведьмаком, знаю я кто ты. Хорошо, что привела его, девочка! Женщина все еще стояла на табуретке, держась за Геральта. — Ну и что мне с вами делать, м? Ой как заколдую! — прогаркала женщина ведьминым голосом, смеша девочку. — Эх, ладно уж. Забирайте Гафу, она здорова уже. Женщина ласково смотрела на ребенка, но потом вдруг снова хитро прищурилась на ведьмака. — А тебя, волчонок, может и стоит заколдовать. За неуемное любопытство. Слишком уж мягко обходился с тобой Весемир. — Откуда вы знаете Весемира? Почему-то вопрос, откуда она знала старого ведьмака интересовал Геральта больше, чем возможность быть заколдованным. — Я много знаю. Ведьма вдруг повернулась к поэту. — А может ты и прав бард, действительно, это будет забавно. Определенно беленькие, — хихикнула она посмотрев на Лютика. — Доверься ему, Юлиан. Она легонько стукнула белоголового по носу и мир как-то очень неспешно, но неожиданно резко стал черным. Последнее, что он слышал, детский смех и испуганное восклицание Лютика. Дальше ничего не было. Интересно, почему у Лютика такое лицо?

То есть оно иногда так мерцает.

Как у… как у Йе…

Пахнет ромашкой.

Утки.

Мир очень и очень медленно вытягивал белоголового обратно. Катастрофический водоворот запахов захлестнул Волка, едва он ощутил себя. Потом пришел очень громкий звук. Он не слышал так хорошо, даже когда концентрировался, используя ведьмачье чутье. И запахи тоже. Зато он чувствовал очень приятные прикосновения к голове. А потом услышал смешок и вопросительно открыл глаза. Сверху на него смотрели искрящиеся весельем два лица. Детское и лютиковское. — У тебя нога дергается, — задыхаясь от смеха проговорил бард. — Она сделала тебя волчонком! У тебя теперь ушки! — звонко рассмеялась девочка, указывая на его голову. — Ага, и хвост, — утирая слезы, добавил поэт Что? Он сел, ощупывая собственную голову. Да. Отлично. Два пушистых белых отростка торчали на его голове. Просто превосходно. Тогда хотя бы стала понятна причина такого резкого обострения обоняния и слуха. — Очень смешно, — низко буркнул ведьмак поднимаясь. Про хвост они тоже не соврали. Торчал себе такой весь белый из-под рубашки, недовольно покачиваясь. Ну прямо сказка. От его «довольного» выражения лица Лютика скрутило от нового приступа смеха. Домик ведьмы исчез, словно его тут и не было. Кто бы сомневался. Запаха корицы тоже не было. Фыркнув, ведьмак пошел от них по направлению к деревне. Но с этим тоже были проблемы, неожиданная чувствительность ног тоже немного сбивала с толку. Он чувствовал вибрации от шагов барда и девочки и удивленно замер. Интересно. Тут запах чужого страха и легкая, почти незаметная вибрация метрах в пятидесяти от него, прошмыгнули, заманчиво призывая. Непреодолимо сильно захотелось погнаться за серенькой, испуганной шкуркой…и через несколько секунд он обнаружил себя в кустах, сжимающим мертвую заячью тушку в руках. Ладно, хоть не в зубах, подумалось ему. — Геральт! Геральт, куда ты делся? Голос Лютика звучал так близко, но когда он отправился на звук, оказалось, что до него идти было минут пять быстрым шагом. Какое-то приятное чувство, разливалось в груди, когда он слышал, как его зовут по имени. — О! Вот ты где, ты так резко исчез… Ты что виляешь хвостом? — Нет. — Да! — хихикнула девочка. Геральт был уверен, что он абсолютно спокоен, но этот дурацкий хвост вилял в стороны как сумасшедший, ускоряясь, когда он смотрел на Лютика. Буркнув что-то неразборчивое, ведьмак ушел вперед, пытаясь успокоить свою дополнительную часть тела. До деревни они шли дольше, чем из нее. Неожиданные желания пойти по чьему-нибудь запаху, или порычать на птиц на дереве, или настороженно походить кругами на одном месте захватывали ведьмака настолько, что он не мог их контролировать. Лютик честно пытался не смеяться. Гафа, сидевшая у того на шее не отказывала себе в удовольствии наполнить лес звонким весельем. Забавнее всего было наблюдать, как ведьмак пытается унять собственный хвост, особенно когда бард говорил, какой тот хороший мальчик. В деревне на них косо смотрели. А вы бы не смотрели на человека с ушами и хвостом, которые упорно не хотели прятаться, в компании ребенка и музыканта, да еще и рыкающего на собак и кошек, встречавшихся по пути. — Эм…? — удивленно подняла женщина брови, обнимая ребенка. Мать Гафы можно было понять. Как бы не пытался ведьмак держать уши у головы, на любой шорох они вставали торчком. Почти полностью владея собой, Лютик счастливо рассказывал, как отважный ведьмак сражался с ведьмой и героически отбил девочку у злодейки. А ушки это так, побочный эффект от злодейской магии. Получив деньги и слезную благодарность они поскорее смылись туда, где не было бы так много звуков и запахов. — Очаровательно! Теперь ты точно будешь Белым Волком! — Лютика все еще веселила эта ситуация. Смешно было смотреть, как ведьмак изумленно сидел на Плотве, потому что чувствовал буквально каждое ее движение. Ощущение, словно сидишь на огромном механизме и слышишь при этом, как бежит кровь по венам, поскрипывают суставы, напрягаются мышцы. Так же чертовски забавно ведьмак выбирал место для ночлега — в деревне они не рискнули остаться, если кто-нибудь пустит слушок, что это не безобидное заклинание поехавшей ведьмы, а первые признаки обращения в оборотня, они оба рисковали не проснуться утром. Походив кругами, и обнюхав воздух вокруг, белоголовый укоренился под каким-то стареньким деревом, широко раскинувшем зеленые ветви. Они зажарили пойманных Геральтом зайцев. — Косточку будешь? — предложил Лютик, протягивая кость, со всполохами веселья в глазах. — Ты весь день издеваться будешь? — спросил ведьмак, выкидывая бардовскую, точнее, заячью кость куда-то в кусты. — Прости! Но тебе правда идут ушки, ты прямо такой… Волк. А дай погладить. — Нет. — Ну пожалуйста! — Нет. — Геральт! — Сначала издеваешься, а потом дай погладить? — Я извинился! — Пф. Ведьмак отвернулся от барда. — Геральт. Хвост заинтересованно дернулся. — Геееральт. Может быть, хвост немножко вильнул. — Кто хороший мальчик? Хвост вильнул чуть сильнее. — Геральт хороший мальчик! Хвост было рванул радостно вилять, но титаническим усилием был остановлен. — Хороооший! Бард приблизился, и едва коснулся мягких ушек, как ведьмак рыкнул на него и злобно вывернулся. Но кончик хвоста просяще помахивал. — Отвали, Лютик. — Как скажешь! Он уже помял ведьмачи ушки, когда тот валялся в траве перед исчезнувшим домиком ведьмы, но тогда это было не то. Ему хотелось… Ну да, ему хотелось приручить волка. Хорошо, он попробует еще разок. Только похитрее. План зрел. Притворившись, что занят невероятно важными поисками чего-то в сумке, он краем глаза наблюдал за ушастым. Может стоит попробовать незаметно зайти за спину? Или можно отвлечь чем-нибудь… Интересно, если Лютик кинет палку, Геральт побежит за ней? Нет, тогда ведьмак точно его убьет. Ну или закопает куда-нибудь. А все-таки побежит или нет? За такими размышлениями, бард наткнулся таки на то, что ему правда было нужно. Небольшой бутылек. Уже неделя прошла, пора бы. Это был не то чтобы его план. Он не планировал этого совсем, и быстро попытался запихнуть пузырек обратно, но золотые глаза уже зацепились за блеск стекла. — Ты знаешь, что когда ты пьешь эту дрянь, от тебя начинает нести магией? — спросил белоголовый. Вообще, он давно смирился с некоторыми небольшими секретами Лютика, которые тот ревностно оберегал. Тот никогда не позволял заглядывать в свой блокнот, куда записывал новые баллады. Не давал прикасаться к ненастроенной лютне. И вот этот бутылек. Бард не давал ни понюхать, ни посмотреть, и морщился каждый раз, как делал глоток. А потом ходил весь вечер с больной головой и скорбным видом. Ведьмак предпочитал не совать нос в чужие дела, но сейчас, запах магии и немножко боли просто взорвался вокруг белоголового и он не мог не спросить. — Знаю. — Не пей. Лютик удивленно замер, не донеся бутылочку до губ. — Почему это? — Тебе больно. — Нет, Геральт. Это не больно. — Да? Забыл что я чувствую? А ещё с этим носом просто невозможно пропустить. Ну вот не нравился ведьмаку запах. Не хороший он. — Неужто эликсир вечной молодости, хм — усмехнулся белоголовый. — Очень смешно. — Так что это? Лютик задумался. Если посудить, то Геральта он знает давно, и абсолютно уверен в его надежности. И те слова ведьмы… Не случайно же она их сказала? Доверься ему, Юлиан. Так что бард решился. Это было довольно болезненно, если честно. Или все же не стоит? Вдруг… вдруг будет как с остальными? Он не вынесет, если Геральт его оставит. Хотя это же Геральт. Терпел же он, когда Лютик чем-то отравился и дня четыре подряд блевал на все кусты. И когда бард надышался какой-то ядовитой дряни на болотах и постоянно цеплялся за ведьмака, потому что боялся, что его унесут маленькие летающие улитки. Геральт не бросил его даже когда Лютик случайно утопил все вещи ведьмака и оба меча (!), и белоголовому пришлось часа три провести в холодном озере, отыскивая свои вещи. А потом столько же варить новые эликсиры, потому что старые вытекли. Волк правда не разговаривал с бардом после этого неделю, но Лютику не привыкать. Золото все еще выжидательно смотрело на него. Может стоит? — Это… Это зелье от шрамов, — потупив глаза в землю и опустив бутылочку, тихо сказал поэт. — Шрамов? Зачем скрывать? Сам же ныл недавно, вот если бы тебя цапнул какой-нибудь василиск… — Не все шрамы хочется показывать, Геральт, — перебил его бард, вскидывая глаза. — Ты же не… — Не суицидник, если ты об этом. — Хм. Что белоголовый запомнил от общения с Йен, так это что в такие моменты стоит помолчать и послушать. Лютик выглядел как человек, копающийся в старых, тщательно оберегаемых ранах, и ведьмак не хотел его спугнуть. Геральт по себе знал, как это больно. Под удивленным золотом бард вдруг встал, все еще не глядя на белоголового, и начал стаскивать с себя рубашку. Потом уселся рядом, подставляя спину на свет, позволяя рассмотреть. Сначала ведьмак ничего не видел. Ну спина как спина. Созвездие родинок забавно спускалось по лопаткам, атакуя позвоночник, рассыпалось по плечам. Но через несколько минут розовые следы начали тянуться через спину, наливаясь краской, проступая ярче. Через пять минут перед ведьмаком была не чистая белая спина с родинками, а исполосованная где-то ровными, где-то рваными и жуткими шрамами сгорбившаяся напряженная спина. — Лютик… Лютик, что это? — испуганно спросил ведьмак. — Последний подарок от отца. С усилием уняв дрожь в пальцах, Геральт осторожно прикоснулся к шрамам, до последнего с какой-то детской наивностью надеясь, что это все идиотская шутка, мираж, иллюзия и бард сейчас повернется к нему с довольной улыбкой мол, как я тебя провел. Но нет. Пальцы ощутили неровность кожи. Где-то шрамы зажили неправильно, видимо, из-за плохого ухода. До спины все-таки трудно достать, когда ты один. Лютик вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Я тогда объявил родителям, что собираюсь в Оксенфурт, учиться в академии, стану бардом, но выбрал несколько не тот момент. Отец был пьян и зол на младших, а тут я. И он был мягко говоря не в восторге. Сначала какой-то плетью, а потом… В общем мне пришлось искать новую лютню, — он запнулся. — На следующее утро я сбежал из дома. Злость, ярость, а потом ужас пронеслись в мыслях белоголового. Но он промолчал, он чуял, что это не все. И правда, чуть повернувшись бард указал на шрам, на кривой шрам на плече и россыпь маленьких вокруг, очень похоже было на ожоги. Следы от затушенных сигарет и чего-то побольше. — Эти за то, что в одной харчевне я отказался заменить девку троим мужланам. След от ножевого ранения, явно зазубренным ножом, несколько криво зашитый, стыдливо смотрел с левого бока. Больно должно было быть просто адски. — За то, что я отказался отдавать лютню. Потом все-таки пришлось. Легкий, но все же глубокий шрам от похожего ранения, но с другой стороны, все так же криво зашитый. Сам что ли зашивал? — Это за то что я все-таки удержал другую лютню. След укуса какого-то животного чуть выше. — Тут на меня спустили собаку, после баллады про Калантэ. Глупо получилось тогда. Надо было думать, что нильфы не оценят воспевание львицы, не знаю, что на меня нашло. Какие-то скругленные неровные полосы тянулись по животу. Это…это было словно разбитой бутылкой, эдакой розочкой, шаркнули по коже. — А это за то, что я вышел из борделя одновременно с мужчиной. От середины живота и вверх по груди шла неровная нитка, будто кто-то вырвался из-под острия. Сердце ведьмака пропустило удар, когда пальцы наткнулись на небольшую надпись, от которой и шла эта нитка. «Ведьмачья шлюха». Кривая надпись под ключицей. — Это… Да ты и сам понял. — Кто? — с ледяной яростью спросил белоголовый. — Не важно. — Лютик. — Я не помню. Правда. И он поднял голову, со страхом глядя ведьмаку в глаза. Через все лицо от правого виска, до левой щеки тянулся уродливый кривой шрам. — Это за то, что я слишком похож на эльфа. Геральту хотелось крушить все, ему хотелось голыми руками разорвать всех тех уродов, которые сделали это с его бардом. Ему хотелось выть, рвать и метать, но все, что он мог сделать, это сочувственно смотреть и осторожно сжимать, вцепившуюся в него ладошку. — Плевать на эти, их легко скрывала одежда, но вот на лице… Уродливая отметина через все лицо не самое лучшее, что может показать бард. Так что я попросил Йен что-нибудь придумать, и она дала мне зелье, — на последних словах его голос треснул, скатившись в шепот. — Пьешь раз в неделю и никто ничего не видит. Только голова первые три часа раскалывается, а так ничего. Глаза блестели от влаги, в носу жутко щипало, а в горле застыл ком, не позволяя больше ничего сказать. Сердце ведьмака дрогнуло, и он прижал к себе вихрастую макушку, успокаивающе поглаживая вздрагивающую спину, не обращая внимания на намокающую рубашку. Сначала Лютик просто шмыгал носом и всеми силами пытался удержать рыдания, но они просто разрывали его изнутри. Геральт ничего не говорил, только успокаивающе покачивал их обоих. Такое чувство облегчения, что ему не придется больше хранить это в себе одному, что кто-то еще знает, что его не отвергли, затопили поэта и он расслабился, позволяя слезам скатываться по лицу. Ведьмак не был против. — Ты же… Ты же не уйдешь? — он спросил настолько тихо, что звучало как дуновение ветра, но Волку было достаточно и этого. — Нет. И тебя от себя никуда не пущу. В доказательство, он крепче прижал к себе барда, в попытке защитить от того, что уже давно прошло. Они просидели так может несколько минут, может несколько часов, но солнце давно скрылось за горизонтом и яркие звезды грели своим холодным светом. Ночь была теплая, как парное молоко. Волк утянул успокоившегося барда на землю, согревая и даря ощущение безопасности. И любви. Черта с два, он теперь отпустит Лютика куда-нибудь одного. Когда ведьмак уже почти вырубился, все еще варясь в тяжелых мыслях, он почувствовал как Лютик уползает куда-то наверх. — Куда? — сонно спросил он, обхватывая крепче, но успокоился, почувствовав как пальцы почесывают за пушистым ухом. Геральт уткнулся головой в грудь барда, разрешая делать со своими ушами все, что тому захочется. Тяжелые мысли медленно рассасывались у обоих. Так они и уснули. Приручение произошло успешно. Правда не понятно, кто кого приручил, но теперь они точно друг от друга никуда не денутся. Утром ушки исчезли.