my only sunshine.

'тодд-я-душу-цветущую-любовью-выжег-андерсон' × 'нил-и-не-выпью-яда-и-курок-не-смогу-над-виском-нажать-перри' ночи в уэлтоне порой выдаются холодными, колкими и промозглыми. мёрзнут руки, пальцы, носы и хрупкие мальчишеские плечи, кто-то пытается согреться родительским пледом и тёплым чаем, кто-то меланхолично курит у открытого окна, кто-то читает при свете лампы, затёртый до дыр учебник по латыни, и только нил перри безостановочно мёрзнет, впрочем не чувствуя ни холода, ни промозглости, да и в общем-то не чувствую ровным счётом н и ч е г о. никто не знает, как ему удалось уговорить отца остаться в этом месте, кишащем `неокрепшими болванами с поэтической чушью в голове`. ни о каком театре не могло быть и речи. он будто лишился способности мечтать, мыслить и радоваться таким примитивным вещам, как, например - бесценные, отрезвляющие от хмурости учебных дней, уроки мистера китинга, предзакатные часы и мягкий, пробирающий до самых тонких сердечных нитей прощальный отголосок дня. в комнате всё чаще пахло табаком, а под кроватью звенела миниатюрная армия стеклянных бутылок, рядом с печатной машинкой пылилась стопка внушительных и безнадёжно проваленных тестов, корабль медленно и уверенно опускался на дно, нил тонул, окончательно и бесповоротно, спасательный круг ему никто не бросит. никто(?) нила перри больше не существовало. оказалось, что потерять счёт времени не так уж и сложно. вечно светящийся, разлетающийся на десятки тысяч световых линий, шумный, шкодливый, до слепоты искренний и трогательный нил перри прозябал в абсолютной тишине бессониц, пытаясь спрятать тонкие и предательски-вечно замерзающие пальцы в колючей тесноте негреющего ничуть пледа. исчезло солнце, а вместе с ним погасла и надежда. это случилось внезапно и всё же, окружающие будто бы понимали, что именнно так оно и должно произойти. жертва принесена, трагедия достигла своего финала. да только вот тодд не понимает, как могло произойти то, о чём думаешь в последнюю очередь, а оно сваливается к тебе на плечи без малейшего предупреждения, и нещадно терзает, до тех самых пор пока не взвоешь. индейская пещера на окраине, казалось умирала тоже. так некстати и заодно. сохли страницы, сжигались мечты и умирали поэты, а жизнь шла своим чередом и не было ей конца. но, как? гаснут звёзды, маяки, фонари, спички и свечи. гаснут костры и рассказы в темноте. но как же так вышло, что погас тот, кто был соткан из света? из смеха, звонкого и беззлобного. из созвездий и рассказов про питера пэна, из молока с мёдом и тонкой поэзии, из отваги и безумства? как мог погаснуть нил? наверное, он никогда не сможет забыть, как тот смотрел на него, завороженно и совершенно очаровано, будто бы тодд не стихи читал, а геройствовал, подобно греческому богу, будто бы голос его не сбивался так сильно и до нелепости очевидно, будто существовали лишь они вдвоём, а слова так и лились бессвязной капелью, дрожали веки и горели и глаза, и нил сиял ярче обычного, и казалось - сама вселенная не требовала своего вмешательства, нил и сам превратился в целую вселенную, наполненную мириадами звёзд и сам же неосознанно и негласно стал путеводной звездой. правда, как короткое одеяло, под которым всегда мерзнут ноги, его как ни натягивай, всё равно не хватает. странно, но вместе с этим, тодд вдруг начал постепенно осознавать, что оказывается, он может и не заикаться вовсе, быть громким и отчаянным, быть тем, кого всегда заставляешь спрятаться, когда дело доходит до кровоточащей истины, быть собой и каждый раз чувствовать, что делаешь всё именно так, как и должен. иногда, как бы между делом, ты вдруг начинаешь замечать, как редеют пламенные искры, как огонь становится всё спокойней и покладистей, и поэтому приходится подкидывать в костёр ненужные, вырванные когда-то страницы журналов, тетрадей, учебников. костёр разгорается, а страницы истлевают в мгновение ока, будто бы их никогда и не существовало. единственное, что оставалось от прежнего нила - это редкие улыбки, означавшие, что он, тодд, действительно старается, превозмогая страх, сомнения и тревогу. его голос звучит уверенней и пожалуй, колени не дрожат так сильно, шуршат страницы исписанной тетради, рифмуются и сливаются воедино строчки, высыхают влажные дорожки на щеках, он ведь и сам о себе позаботиться, правда? нет, совсем нет. — ты спишь? — нет. что такое, нил? — ничего, я просто замёрз. скрипят пружины, шуршат чернильные страницы, укромно спрятанные под подушкой, замирают сердца. — я сейчас приду, хочешь? — это необязательно. — обязательно, нил, обязательно. тихие шаги и скрип половиц, дыхание, вырывающееся призрачными облачками пара, нил перри, похожий на призрака и тодд андерсон с гореписательским сердцем и пледом на плечах. — сильно замёрз? — да нет, не особо, ты не беспокойся так. — да ты же весь дрожишь! на лице тодда читается невыразимое удивление, тревога и безоговорочное желание что-то сделать, помочь, согреть, обнять. с п а с т и. он накрывает чужие плечи, легонько встряхивая и сам прижимается близко-близко, настолько, что слышит неторопливые удары сердца, в то время, как его собственное совершает кульбиты, взлёты и падения. на ум вдруг приходит до ужаса тревожная мысль. а вдруг прямо сейчас, именно в этот момент, сердце нила окончательно останвится, он перестанет дышать и... умрёт? как там говорил профессор? они - пища для червей, тленный прах и совершенное ничто в этом огромном мире, полном несправедливости, бесстрастных и безрассудных отцов, литературы, которую можно оценить строго математическим путём, трагедией шекспира и неясной, но такой правильной и незыблемой юношеской любви. плед у тодда оказывается на удивление совсем не колючим, мягким и махровым, отдающим материнской заботой и домашним теплом, нил тихо выдыхает, нарушая тишину и кажется, благодарит его, поднимая тусклый, бесцветный взгляд. да, точно, сейчас он возьмёт и просто умрёт, тодд останется один в этой холодной, безжизненной комнате. — нет, нет, нет, — шепчет он глухо, надрывно и до праведности отчаянно, всей душой желая удостовериться в том, что они оба живы, прикасается дрожащими руками к его лицу, щёки тёплые, живые, с горящим юношеским румянцем. давай же тодд, carpe diem, чёрт возьми. — я т-так боюсь, всё время боюсь, что ты исчезнешь. насовсем. — что ты... ну, что такое, тодд? я здесь. здесь. видишь. никуда не исчез и не собираюсь, ты что, с ума сошёл? — нил пытается рассмеяться, мол, что за абсурд, но выходит только мягкая, удивлённая улыбка, он ловит дрожащие ладони и сам прижимает к щекам, —вот же, сам попробуй. и тодд пробует. гладит, пытаясь унять дрожь, видит, как улыбается нил, как блестят его глаза в свете новоявленного месяца и пробует сморгнуть предательскую влагу на ресницах. получается так себе, да и нет смысла пытаться спрятать то, что буквально висит в воздухе, громогласным воплем разрезая безоблачную ночь и немногословную тишину. я люблю тебя, всем своим сердцем, душой и бестолковым умом, всем своим существом и поэтической чушью, всеми строками и рифмами, всем несказанным и до очарования искренним прозрением в неизвестность, всем своим единственным и неповторимым carpe-diem-мгновением. я люблю тебя, разумеется. нил, кажется пытается извиняться, выпросить прощение за то, что и сам не в силах понять, а только почувствовать, а тодд соглашается со всем и одновременно ничем, то и дело утирая горячие слёзы с его лица. — ты представляешь, родители прислали мне билеты в театр, написали, чтобы я позвал какую-нибудь девушку и.. и... нил, может сходим, а? давай сходим, пожалуйста? — так я ведь и не девушка! — и что? ну и что? всё равно давай сходим, пожалуйста! — хорошо! хорошо, обязательно сходим, господи тодд, ты просто... — что, просто? — да ты же просто самый настоящий поэт! — это ещё почему? нил качает головой, и только тише смеётся, вытирая мокрые, горячие щёки, поцелуй приходится в лоб, отчего оба загораются до кончиков ушей и бесстрашно смеются, запоздало прикладывая палец к губам. и тодд впервые в жизни думает, что теперь, они точно никогда не умрут, ночь будет вечной, а нил никуда не исчезнет, этого мгновения оказывается достаточно, и ах, кажется мистер китинг, был совершенно прав. как и всегда.