Для аска

      Горячо любимый мной Марсель,       Удивительное дело, как неожиданно порой ностальгия овладевает всеми нашими мыслями и буквально вынуждает с кем-либо поделиться теми или иными будоражащими моментами жизни, высказать все, что так близко сердцу, и особенно узнать, что не только в твоей памяти так здорово отложились определенные события. Ты знаешь, я вовсе не писатель, но мне есть что вложить в это наверняка внезапное для тебя письмо.       Может, тебе это покажется странным, но я с необыкновенной точностью помню все происходящее нашей первой встречи. Шуточное объявление, теплый прием, глупые опросы, сборник Анорйаб, некий ритуал вступления в сымпровизированный литературный клуб, конечно, могли остаться и в твоей памяти. Ключевые моменты, так оно? Интересно, что даже они мне вспоминаются не так часто, как твой взгляд. Такой юный, свежий, беглый, в каком-то отношении взрывной, горящий совершенно новой идеей, точно поднести к твоему фитильку огня – ты взлетишь в наше серое небо и поведаешь о своем сердце всему миру! И эти твои глаза – до сих пор такие же чистые, блестящие, словно зараженные безумием; я сразу понял, что ты есть человек-эпохи, человек-огонь и, что нынче большая редкость, «человек-человек».       Конечно, твой ответный энтузиазм не мог остаться без моего внимания. Я ясно осознавал твою ко мне симпатию, твое стремление к чему-то высокому, твою страсть иметь большее, знать больше, мыслить шире – и все под моим четким указанием. Стихи – еще неумелые, но звучавшие такой искренностью, бурлившие такими красками, что каждая строчка сопровождалась вздохом облегчения – «как здорово, что мы не утратили этого нашего природного!» и каким-то чувством человеческой гордости, все больше возбуждали во мне дух патриотизма. Ты, я, мы способны на такие свершения и достойны такого прекрасного, а потому «вставай, народ, ты не урод!» и проч. проч. проч.…       Несмотря на то, что все твое существо кричало о любви к жизни и свободе и давало всем окружающим тебя людям надежду, что испытывал и ты, я не мог не замечать твоей скрытой меланхолии, задумчивости, порой даже угрюмости. Словно внутри тебя созревала буря, подкрепляемая мыслями о той или иной несправедливости положения, словно тебе мало места, мало кислорода, мало себя, мало системы, грубой, пошлой системы, в рабах которой мы оказались, от которой нам не убежать, и все это – все – я прочел в твоих глазах. Эта искра, искра, которую нельзя упускать, ей надо угля! Основу, опору, платформу, прыжок! – и вот мы спички. У каждого в доме, у каждого в голове, у каждого на уме, но кто же ж знал!       Я доселе никому в жизни кроме как себе не признавался в довольно очевидном факте – я бессовестный, мерзкий человечишка, готовый устранить все, готовый пожертвовать всем, чем угодно, ради своей святой цели, ради общего блага, во имя общего блага. Впервые я осознал это, когда мне удалось завербовать одного мальчишку, на тот момент одного и того же с тобой возраста. Восприимчивый, впитывающий каждое мое слово, как губка, кажется, возведший меня в свои идолы – право, не знаю, почему – и страстно желавший работать во имя святого дела. Я решил сыграть с ним шутку. Опасную и переполненную фальшивым благородством и подлинным безумием. Мальчишка повесился. Оставил записку, что Великое Государство довело его. Все так, как я ему сказал вечером ранее. Ни тени страха на юном лице, ни омерзения – слепая вера в то, что подвиг мелкой сошки так важен и так изменит ход нашей истории. И я ничего не почувствовал. Не почувствовал, что чья-то смерть лежит на моих плечах. Не почувствовал вины за то, что мои слова заставили человека перешагнуть через самого себя, через инстинкт, присущий любому живому существу! И тут меня осенило – да я же сам не человек! Ни капли отвращения к себе – вру я откровенно в глаза дорогому человеку, подставляю ли других, распускаю ли сплетни, склоняю к противоречивым действиям – да что ж с того! Да какая же разница!       Ты бы стал идеальным инструментом для поднятия масс. Я видел тебя там, на пьедестале, созывающим народ. Я млел при мыслях, что твои пламенные стихи разойдутся по всему Великому Государству, я бредил твоим расстрелом и той бурей эмоций, что переполнила бы меня! Но кто же знал, что ты, что твоя искренность, твоя невинность пробудят это мерзкое чувство где-то там в груди, пробудят мою душу (какое же мерзкое и противное слово!), а, следовательно, и мою загнившую совесть. Но кто же знал, что мне станет страшно за тебя, что я возжелаю твоего блага, что я буду дрожать при мысли о твоей смерти и не смогу спать, пока не буду убежден, что ты любишь Великое Государство и никогда не усомнишься в правильности его действий. Все те демонстрации, все те политические кружки, мое насаждение правильной модели поведения, насаждения моего праведного образа – все ради тебя, ради того, чтобы ты дожил до сегодняшних лет.       Знаю, новость о моей смерти шокирует тебя. Сконфузит, рассердит, введет в прострацию, но явно не оставит тебя равнодушным. Моя вина. Я все не сумел отстраниться от тебя, а ты, в свою очередь, так и не смог от меня отвязаться. Я должен быть рад, что, узнав правду, ты наконец-то отпустишь меня, охладеешь ко мне, но я опять же боюсь стать тебе противным, хоть это и самый что ни на есть правильный исход. Успокой мое мертвое тело. Даже если в тебе не осталось ни толики симпатии или сочувствия, выслушай мою последнюю просьбу. Не как Марсель, а как человек у кровати умирающего. Как человек-человек.       Сохрани свою чистоту. Не дай негодованию, возмущению затуманить твой ясный взгляд, не дай своему сердцу оледенеть и сам не закуй его в лёд всему миру на зло. Пусть не меркнет твой блеск в глазах, пусть ненависть не владеет твоей пишущей рукой. Твори! Твори искусство ради искусства! Не позволяй ему оцепенеть! Люби жизнь так же, как и я люблю тебя.       Мерзкий, наверняка ненавистный тобой,       Дэррен