Психопат

Было темно и пыльно. Ивушкин уже долгое время находился здесь. Он томился и задыхался в этой медленно загнивающей неволе, но ничего не мог с этим сделать. Это исхудавшее, побледневшее тело, которое и телом-то назвать было тяжело, едва ли могло поспособствовать ему в освобождении. Тёмная, обшарпанная камера с толстенным слоем пыли и маленьким окошечком стала для него приютом. Небольшое отверстие, заменявшее окно, было словно единственным лучом света среди непроглядного мрака этой затянувшейся войны. Сколько он тут? Сколько ещё пробудет? Эти вопросы не покидали его голову с самого начала плена. Он перестал вести счёт времени. Впрочем уже скоро стало не до этого. Живот сводило от голода, постоянной болью, ставшей привычной, но от этого не менее болезненной, которая мешала думать и концентрироваться на чём-то. Лишь редкие моменты сна разбавляли его тяжкую участь. Но даже спасительный сон длился не так уж и долго. Сорок четвёртый год. Немцы, предчувствуя поражение, до которого оставалось чуть меньше года, были особенно озлоблены, а пытки их приобрели характер всё более устрашающий и бесчеловечный. Ему, вероятно, чудом повезло дожить до этого дня, ведь в любой момент его могли забрать и убить, как убили многих их людей. Но вскоре Ивушкину стало всё равно — вновь он провалился в беспокойный и тревожный сон. Жара. Тёплое и безмятежное начало лета. Только-только вступивший в свои права, после протяжённого мая, июнь. Дни долгие, ночи почти незаметные, при этом тёплые и звёздные. Спокойно так, и не хочется чтобы этот миг кончался. Коля, ещё совсем молодой, не погрубевший и не лишённый некой детской наивности, парень. И что могло волновать его в тот момент? Война? Едва ли. Полный амбиций и несбыточных желаний, он абсолютно серьёзно рассуждал о своём будущем. Целей поставил много, но был при этом просто обязан со всем справиться. Удачно поступить, закончить, начать работать и создать семью. Но пока, пока ещё разгорается пламя лета, жгучего июньского солнца, Ивушкин расслабился, позволяя своей голове не думать об этом, об этих навязчивых и утомляющих порой идеях. Безмятежность. Коля вместе со своим другом Ваней, бывшим одноклассником, решил в то утро уехать от городской суеты, от вечной спешки и быстрого ритма жизни на побережье моря. До городского пляжа было куда ближе, но их озеро было большой лужей и не более, да и народу там всегда было в достатке. А здесь же, почти в одиночестве, было где разгуляться двум пылким нравам. Выбирать место долго не пришлось, везде было чисто и тихо. Просто сказка, а не обычный пейзаж их унылого пригорода. Правда добираться пришлось долго, но это стоило того. Аккуратные, светло-коричневые стволы сосен с ярко-изумрудной листвой, скрывающие в тень добрую половину берега. Мягкая и частая трава, а чуть поодаль крупные, острозубые камни. И лишь у самого края, словно обрамление моря, лежал мелкий и почти белоснежный песок, обжигающий их обнажённые ступни. Яркое, голубое небо и слегка розоватые облака — близился закат, а также повисло ненадолго палящее, но уже приближающиеся к горизонту, солнце. Позагорать они уже не успеют, но поплескаться в уже заметно остывшей морской воде — с удовольствием. Морскую пену волны прибивали к берегу, оставляя едва заметный след на песке. Они быстро забежали в воду, и силуэты их в какой-то момент стали тёмными и расплывчатыми. Зеркальная вода отражала берег и солнце, а они, словно непоседы-мальчишки, плескались в этой соленой воде, ныряя и выныривая из неё. Многими часами позже, когда уже зуб на зуб не попадал, парни возвратились на берег, с улыбкой замечая посиневшие губы друг друга. Наспех обтёрлись полотенцем, достали и разложили палатку, а затем исчезли в ней, погружая побережье в свойственную этому месту тишину. И лишь сопение выдавало на нём их присутствие. И день завтра — последний, последний раз, когда им удастся отдохнуть и пошутить о чём-то. Уже потом, вернувшись, парни узнали страшное. Началась война. Фронту понадобилась молодая сила. И мелькают в отголосках воспоминаний крики далёких чернокрылых чаек, палящее солнце, облака. И даже разрывающая сон, эти далекие приятные воспоминания, грубая немецкая речь ни за что не заставит его забыть об этом. Да, сил не хватает уже ни на что, Ивушкин ослаб и бессилен против врага. Избавиться от него не составит и труда, но помогать им Коля не будет. Он уже проходил это. Едва ли новый фриц в его камере сможет заставить его произнести хоть слово. Поганые фрицы, мысленно думает Ивушкин, прежде чем окончательно открыть глаза. Но то, что он видит, заставляет его усомниться в реальности происходящего. То же ухмыляющееся лицо, тот же хитрый прищур и знакомые голубые глаза. Видно его лицо было довольно красноречивым, раз фриц расплылся в ухмылке ещё сильнее, заставляя девушку рядом начать говорить. Переводчица. Краем глаза Коля смотрит на неё, не в силах отвести взгляд от немца. Узнал ли? Ещё спрашивает… Почти что начало войны, осень сорок первого. Деревня где-то под Москвой. Кажется, звалась Нефёдовкой. Он вместе со своей командой проводит там бой, потрепанный и уставший, в одиночку уничтожил почти всю танковую роту немцев. Почти. Единственный уцелевший танк — этого хитрого фрица, незаметно для них подбивает танк. Искры, пламя. Выжил лишь он и Василёнок. Ивушкин даже не заметил, как видение прошло. И вновь перед глазами — Аня, испуганная и с мольбой смотрящая на него, а за ней возвышающийся немец, всё требующий от него назвать своё имя и звание. Не столько страх за переводчицу, сколько лёгкий интерес и желание увидеть реакцию знакомого немецкого танкиста, заставили его сказать всё то, что только он просил. Немец усмехнулся своей малой победе, кивнул и вышел. Так незаметно прошло несколько дней, за которые его жизнь удивительно изменилась. Ивушкин наконец-то начал нормально питаться. Не так, конечно, как до войны, но уже хоть что-то. И высыпаться ему дают. Наконец Коля начал жить и думать, а не просто существовать. Ведь без мыслей он — никто. Все мысли занял план побега. Клаус, как оказалось его зовут, постоянно приглашал его к себе в кабинет. Почти каждый день, беспрерывно. Коля, безусловно, удивлялся и страшился такой удивительной дружелюбности к своей персоне, впрочем всегда знал, что Ягеру что-то надо от него. Немец долго томить не стал и рассказал ему о своём плане насчёт тренировок с немецкими «пантерами». Ивушкин всё не мог понять, как немецкое руководство концлагеря вообще согласилось на это. Да им же только что дали шанс сбежать, да ещё и на танке! Но времени думать о глупости других людей не было, поэтому, собрав команду, в которой оказался Василёнок, Ивушкин вместе с Аней и другими начал разрабатывать план побега. Который раз он уже совершает попытку убежать от немцев? Восьмой? Но каждый день, приближающий их к тренировке, заставляет его отказаться от своих идей. И Коля совсем не знает почему. — Тебя что-то тревожит? — спрашивает его Клаус, а Аня быстро переводит, чтобы не разозлить его. Коля заметил, что уже давно по одной лишь интонации, по одному взгляду может понять, что тот думает или хочет сказать. Но Ивушкин не решается рискнуть, оказавшись без Ани, в одиночестве с Клаусом. Хотя девушка едва ли смогла бы сделать что-то, если Клаус вдруг нападёт, но с ней всё же поспокойнее будет. Ягер удивительно пугающий, не даёт даже вздохнуть спокойно. Коля сидит как на иголках, — что-то не так с командой или танком? — Да не то, чтобы, — он спотыкается и вздыхает, потому что не представляет даже, что на это сказать. Ивушкин и так старается не привлекать к себе лишнего внимания, а изливать свои чувства врагу заведомо неправильный путь, пусть даже тот и старается вызвать его доверие, — переживаю из-за предстоящего. Даже под Нефёдовкой чувствовал себя защищённее. — Всё будет в порядке, — Ягер расплывается в улыбке ещё до того, как Аня переведёт, стоит ему только услышать название деревни, в которой они повстречались впервые. Помнит ведь, и это греет ему душу, — я верю в тебя и твою команду, Ивушкин. А ведь ты всё ещё помнишь тот день. Это важно для тебя. — Конечно. После этого я попал в плен и проторчал здесь почти всё время, хотя нужен там, на Родине, — устало вздыхает он и переводит взгляд на Аню, которая переминается неуверенно, — не переводи это. Скажи лишь, что тот день изменил мою жизнь, — он старается выдавить из себя улыбку, чтобы Ягер ничего не понял. Немец щурится в сомнении, что-то тихо спрашивает у Ани, а на Колю лишь неотрывно смотрит, не говоря ему и слова. Клаус придвинулся к нему ближе, видимо в надежде заглянуть ему в глаза, как в душу и понять что у того на уме. Ивушкин и сам не замечает, как его рука ложится на щеку немца, покрытую шрамами с того дня. И это так странно для него самого, что когда Ягер резко отодвигается, а рука машинально тянется в карман за револьвером, Коля и сам с непонимаем вглядывается в его глаза, чтобы понять — что, черт возьми, только что произошло? Не доверяет, оно и ясно. Клаус, словно опомнившись, опускает руку, смотрит на него слегка виновато и извиняется на немецком, но и Коля и без Ани это понимает. — Извини, — искренне произносит Ягер, заставляя Колю выдохнуть и задуматься о том, что это было вероятно предательство той самой Родины, о которой он рассуждал минутой ранее. Надо же, и ведь даже не понял как такое произошло, — ты должен понимать. Мы по разные стороны баррикад, — говорит он вымученно, словно и сам не желает верить в это, — но знаешь, если ты хочешь, то… — Ягер возвращается в положение, принятое им ранее и выжидающе смотрит на него. Аня буквально сгорает со стыда, словно застала что-то личное и здесь её не должно было быть. Хотя… Так оно и есть. Ивушкин, впрочем, не обращая на неё внимания, прикасается к его щеке вновь и начинает водить пальцами по шрамам, которые сам оставил когда-то давно. В сорок первом. Чтобы отвлечь девушку, да и удостовериться самому, всё же спрашивает после Нефёдовки ли это. Ягер лишь улыбается, стараясь не шевелиться под его завораживающими действиями. Вот тебе и по две стороны баррикад. Так легко поддаться обаянию врага, человека, погубившего не одного русского, который сейчас смотрит на него и абсолютно серьёзно позволяет прикасаться к себе. Ивушкину, парню, оставившему свой след войны на его же щеке. Клаус жестом отпускает Аню, но от этого Коле не становится страшно. Наоборот — легче. Никому не стоит знать об этом. Но больше ничего не происходит. Через несколько минут он возвращается назад. Ивушкин ненавидит себя с этого самого дня. Клаус Ягер — настоящий психопат. Человек опасный для общества. Он агрессивен в отношении всех, кроме своей нации, да и за это ручаться не может, сколько человеческой крови на его руках. Клаус прекрасно понимает, что это плохо, но ему решительно плевать на это. Единственный, к кому он относится лишь немного иначе — Коля. Обычный парень, парень-соперник, которого любой ценой нужно уничтожить. А Ягер подкидывает ему шанс сбежать, при этом надеется послужить на благо Рейха. У Коли уже голова кругом от навалившихся на него проблем, но ведь он пообещал, пообещал им всем — Ане, Василёнку, Ионову и Волчонку. А обещание своё, как известно, надо сдерживать. И вот, последняя ночь перед испытанием их хитрости и силы, последняя ночь перед долгожданным побегом. Да только для всех ли долгожданным? Василёнок пытается приободрить, вспоминает о Родине, о своей семье и своих краях. У него всегда много историй, и каждая с особым теплом рассказывается им. Вскоре к ним заходит Аня и говорит, что Ягер вызывает его к себе. Волчонок привычно хмыкает, спрашивает что-то в духе: «и что ему опять от тебя надо?», а затем вновь переключает внимание на Василёнка, дополняя его своими историями. Ивушкин встает, тихо плетётся за переводчицей, чувствуя что та хочет сказать ему что-то, но так и не решается. И гадать не надо, что у неё на языке. Коля и сам хотел бы ответить на этот немой вопрос, но не знает как. Дверь, ставшая привычной, приятный кабинет и довольный Ягер. Он с порога прогоняет Аню, которая уходит, провожая взглядом Ивушкина. Коля садится без страха, даже с лёгким интересом, потому что переводчицы нет с ними впервые. Клаус должен понимать, что он и слова не знает по-немецки. — Я скучал, — выдыхает Коля с особой интонацией, чтобы Клаус примерно понял его. Немец кивает, встаёт и идёт за алкоголем, предлагая ему почти беззвучно. Ивушкин знает, что тот также не понимает его, поэтому спокойно изливает душу, — даже не знаю что будет завтра. Я так не хочу делать это и в то же время. Обещание, да, — он отворачивается, чтобы скрыть грустную улыбку, а затем пьёт с Ягером, подавляя в себе горечь чувств. И вновь они на опасно близком расстоянии. Но Клаус видимо решает сделать что-то. Он отодвигается, достает револьвер, который так навёл тоску на Ивушкина в тот раз, и начал крутить его в руке, следя за реакцией танкиста. Коля и мог бы остановить его руку, да не хочет. Если бы немец хотел пристрелить его, то не стал бы так долго ждать. И Ягер усмехается, видя озадаченное лицо Коли, а затем берёт и швыряет ствол куда-то в угол, подальше от стола, но при этом со стороны Ивушкина. Словом, если бы тот захотел, то с легкостью мог бы перехватить его. Этот акт доверия Коля воспринял особенно. И словно голову снесло, захотелось рискнуть, попробовать сделать что-то такое. Ему отчаянно захотелось показать фрицу все свои намерения, потому он и поддался вперёд, касаясь его губ своими и погружая его в лёгкий поцелуй. Короткий и почти незаметный. Ягер провёл рукой по губам. Им нельзя привыкать друг к другу, ведь в конечном итоге им предстоит расстаться. На полигоне ли, или его команда успеет сбежать — уже не так уж и важно. Но забыть друг друга им не хочется совсем. Ивушкин даже не замечает, как оказывается на бархатном диване его кабинета и даже не пытается вспомнить, как же так произошло, что на утро он проснулся с Ягером. Это ведь не важно, правда? Но правильно ли это, что он знает вкус своего врага? Клаус будит его рано утром, чтобы никто не заметил и помогает собраться, что-то бормоча на своём немецком. Ивушкин не понимает, но наслаждается его голосом. Оказывается немецкая речь не такая уж и грубая, а та нежность и тревога, с которой говорит Ягер, заставляет его лишь наслаждаться ею. Возможно помощь Ани бы сейчас пригодилась. Но её присутствие нарушило бы момент. Напоследок Клаус быстро целует его, выпроваживая за дверь, а сам усмехается, вероятно задумавшись о чём-то своём. Пока идёт до своих, всё придти в себя не может. Неправильно это всё, ну вот совсем. Этот человек скольких убил, да он должен был при первой же возможности задушить его собственными руками! Но что с него взять? Мальчишка. Даже плен, даже идущая четвертный год война — ничто не сломило в нём эту детскую наивность. И витая в облаках, идёт он, даже не задумываясь о том, что это может быть лишь очередным хитрым планом Ягера. — Где ты был? У этого фрица небось всю ночь просидел?! — возмущённо вскрикивает Василёнок, который кажется не спал всю ночь. Своим шумом он будит остальных, но при этом поток его речи не останавливается, — ты что, а, предателем решил стать? Пришла Аня, вся в слезах, говорит слышала твои слова. Да как ты мог?! Этот план, план! Мы вынашивали его столько недель, сколько старались, а ты!.. — Тише, тише, — попытался успокоить его танкист, положив руку ему на плечо. Василёнок со злостью скинул её, но позволил сказать ему последние слова в своё оправдание, — я… Я не могу многого тебе рассказать, но наш план в силе. Сегодня, через пару часов мы уже будем на полигоне. И сделаем всё, что задумали. А теперь нам нужно поспать ещё немного. Мы должны быть максимально сконцентрированы днём. — Лишь из-за того, что у меня нет выбора, я сделаю вид, что поверил тебе. Хотя знай, после всего этого ты мне противен. И если бы не Анька, Волчонок, я бы убил тебя прямо здесь, — Василёнок мрачно сверкнул глазами, а затем отвернулся и ушёл в угол их мастерской, подальше от Коли. Ему осталось лишь вздохнуть и принять такое отношение некогда друга. Он и сам был сейчас ненавистен себе. Но руки, слова и взгляд Ягера… Ивушкин просто не мог устоять.

***

Сбежали? Сбежали… Сбежали! Радость одновременно вспыхнула в их танке ярким пламенем, заставляя каждого члена команды с огромным энтузиазмом кричать и петь песни, думая о скором возвращении в родную страну. Топлива едва хватило бы на далёкий путь, но пока они были внутри танка, пока могли ехать — никто не думал о плохом. Все мечтали вернуться домой, передохнуть, перевести дыхание, а затем снова на фронт, снова в самую гущу событий. — Постоим за Родину-матушку! — воскликнул кто-то. И вновь радость накатила двойной волной. Уже никто не вспоминал больше лагерь, Ягера, полигон. Все, кроме Ивушкина. И не манил больше морской берег, не волновали душу крик чаек и шутки Вани. И не важно теперь, как там сейчас. Есть ли там ещё изумрудная листва и белоснежный песок. Есть ли морская пена и так же ли обжигает песок. Ничего, кроме кабинета Ягера, его голубых глаз и бархатного дивана более его не волновало. Запах свободы оказался не так сладок, как казалось ранее. Запретный плод вкусив, Коля не подвластен был отказаться от него. Ягер, вероятно, не меньше ненормальный, чем сам Ивушкин. Клаус убивал невинных людей и считал что это нормально, что игра стоит свеч. И он, Коля, убивал себя, разрушал сначала в плену врага, а потом в плену Ягера. Убивал по клеточкам, кусочкам, абсолютно не жалея себя, беспощадно кромсал, позволил влюбиться в кого? В злейшего врага, в хладнокровного убийцу. И что теперь? Пути назад нет. И вновь всё тот же танк, вся та же полная команда и груз в лице Ани. Вновь песни и воспоминания. Чужие воспоминания, и песни чужие. Словно бы и не на его языке говорят. Не звучит больше переливающаяся немецкая речь, отдающая легкой грубостью, и никто больше не доверяет тебе так, как самому себе. И Василёнок косится так, словно здесь бы и выкинул его. Прямо так, на дорогу, и глазом бы не повёл. Видно не хватало пыток, не хватало подогревающейся ненависти к немцам. Бред сумасшедшего забил ему голову, и Коля вынужден был принять это, да и что он мог сделать со своей до жути «неправильной» любовью. Озеро. Искупались, утопили танк и легли спать, чтобы потом разойтись и встретиться уже там. Где-то там, вдали, что ранее так тепло отзывалось в груди словом Родина. Аня прижалась близко, приблизилась, и Коля решил забыться. Подумал, будто бы это поможет. Не помогло. Стало лишь хуже, но теперь ненависть была к себе. Предал Клауса, как и свою Родину. От себя впервые было настолько мерзко, что хотелось оказаться на месте танка. Уйти под воду, исчезнуть и сделать другим людям жизнь лучше. Жизнь, в которой не будет его, а соответственно не будет и его проблем. То, что Клаус ищет его, Коля узнал уже на другой день. Всё оказалось совсем не так, как было у них в планах. И выбора было немного — бежать со всеми, привлекая внимание сразу ко всей команде, или сдаться самому. Ивушкин понимал, что ни Василёнок, ни Аня, ни другие не волновали его. Клаусу нужен был Коля. А Коле нужен был Клаус. И выбор, по сути, был один. Ивушкин не стал даже медлить. Клаус Ягер — настоящий психопат. Он убивает людей, как ничего не значащих букашек. На его руках кровь его собратьев, но Коле, в общем-то, всё равно. Пока его не было, Клаус убил одного немецкого солдата в порыве ярости, что тот плохо исполнил приказ. Когда же Ивушкин рядом, внутренний зверь его успокаивается, а изменения в нём замечает каждый. И уж лучше Коля сгорит сам, находясь с Клаусом ежеминутно, чем позволит сгореть бесследно тем тысячам людей, неудачно повстречавшимся Ягеру. Он не знает, когда закончится война, и кто в ней победит. Он не знает, что Клаус сделает с ним потом, когда наиграется. Но одно он знает точно, бархатный диван в кабинете Ягера, на самом деле, очень удобный, и даже боль, доставляемая Клаусом — для него лучшее удовольствие.