In the evening

      Чуя умер полгода назад. С тех пор Осаму сменил квартиру, измучил не одного психолога и психотерапевта, пытался покончить с собой бесчисленное количество раз. Но как бы он ни старался избавиться от мучительной грызущей боли, которая, если не так сильно волновала его в течение дня, то ночью накрывала с новой чудовищной силой, — ничего не помогало. Кроме физических ранений, что он причинял себе чуть ли не ежедневно и ежечасно. На его руках, спине и груди спустя месяц после смерти Накахары больше нет пустого места — все испещрено мелкими царапинами, незначительными порезами и рваными страшными ранами, о которых не то что говорить — думать страшно. Самого же Осаму они мало волновали, ведь если это помогает забыться хоть на чуть-чуть, то и ладно. Да и смысл ему теперь о чем-то жалеть, особенно о собственной коже, когда смысл жить стерся в порошок и развеялся по холодному ветру в день похорон? До тягучей и изнывающей боли знакомое родное лицо и изящное еще молодое тело, теперь бледное и, возможно, уже разложившееся, покоится в прохладной неприветливой земле, что наверняка и сама была не рада принять к себе такого прекрасного человека.       Осаму вот уже полгода пытается понять, почему он все еще находится здесь, в этом мире. Пытается понять, какая проклятая сила оберегает его от тихой, одинокой и безмятежной смерти. Она ведь всегда так близко, она безмолвно стоит в углу комнаты и наблюдает, как Дазай вдевает голову в петлю, а потом, оставляя после себя тяжелый мертвый шлейф одиночества, уходит, не сказав ни слова, не ухмыльнувшись… Осаму невыносимо жить, невыносимо дышать и чувствовать этот смердящий запах, просто находиться среди людей. От прежнего Дазая осталась лишь белесая тень, да и та вот-вот потухнет, точно последний огонек в горстке пепла. Он стал собственным призраком, жалким пустым телом без души. Душа его осталась там, с Чуей, в холодной неприветливой земле, где рыжему ангелу определенно не место.       Оставаться в прежней квартире было до того невыносимо, что слезы начинали стекать по щекам совершенно без ведома их хозяина, стоило зайти в лифт и дотронуться до ключа. Дазай не осмелился продавать прекрасную квартиру рядом с центром города и великолепным парком. Он собрал свои вещи и съехал одним свежим, спокойным утром, оставив в квартире все то, что прежде напоминало о Чуе и его светлом образе, их совместных вечерах, согретых мягкими объятиями или горячим сексом; он оставил там их маленькие приятные выходные с фильмами и сериалами, поцелуи в шею и щеки, все ласковые касания, шутки, от которых порой оба так сильно смеялись, что болели животы, пиццу, что они готовили вместе и пачкали друг друга соусом, делили последний кусочек колбасы между собой. Он оставил в той квартире всю жизнь, оставил и ушел в тихий глухой район, что находился не так далеко от главного здания Мафии.       Мори и Коё могли лишь молча и беспомощно наблюдать за мучениями Дазая, прощая все опоздания и неявки по личным причинам; из-за занятости, а может и по какой другой причине, они могли лишь иногда позволить Осаму рассказать им о том, как он безумно скучает, а они, как никто другой, понимали каждое слово, каждую оброненную слезу и новый слой белоснежного бинта. Ведь еще задолго до смерти Чуи они прекрасно знали, что дуэт Двойной Черный не только прекрасно спелся, но и нашел утешение и долю искренности и взаимности чувств друг в друге.       Каждый жест, каждый взгляд, движение рук, корпуса и бровей, стойка, интонация насмешки, голоса и смеха — они понимали это, общаясь на своем неизвестном никому языке, вводя противника в ступор неожиданными приемами и умными продуманными до мелочей ходами и планами, которые имели свои исключения и всегда срабатывали только благодаря им обоим. На самом деле никто не знал, как они уживались вместе, если знали каждый поступок и умысел друг друга. Но все оказалось гораздо проще. Такая читаемость позволила не только узнать самые страшные секреты, что прежде хранились лишь глубоко в душе, но и понять, что чувствует напарник, о чем переживает и, возможно, узнать, как можно помочь. Для Чуи оказалось неожиданным то, что Осаму любит ласку. Со стороны холодный, бесчувственный исполнитель, по венам которого течет не кровь, а сталь, а темно-карие, почти черные глаза смотрят точно в душу; исполнитель, не знающий жалости и сожаления — и любит милый смех, поцелуи в щеки и объятия? В жизни такого не слышали! Тем не менее и для Дазая стало довольно приятным шоком то, что Накахара, злой эдакий пирожочек, любит наблюдать за сумерками и рассветами, огоньками красивых лампочек и струящимся пламенем свечи. Поэтому с тех пор, как он узнал об этом, они стали частенько встречать каждый нежный рассвет и провожать каждый бордовый, как вино, закат в одном месте, иногда переплетя пальцы и уложив голову на теплое плечо напарнику.       Прозвище «напарник» вскоре сменилось на «любовник», но оба были довольны и этим. Чуя никогда не признавался, да и не хотелось как-то, что Осаму поднимает ему настроение. Их мелкие ссоры по пустякам, пусть оба и понимали, что это полнейшая глупость и абсурд, помогали какое-то время склеивать их отношения в самом начале знакомства и хоть как-то поддерживать разгорающийся огонек будущих жарких чувств в душе. И уже спустя какие-то три месяца оба зажимали друг друга в каждом темном и тесном углу огромного здания Мафии, целовались властно и мокро, с жаром, яро спорили о том, кто у кого украл девственность, обнимались долго и нежно, точно это их последние минуты вместе и кто-то вот-вот разлучит их. Вскоре ненасытная страсть и желание подчинять только себе, ревновать не просто к любому, кто коснется частички твоего сердца, а к тому, кто будет дышать рядом, — вскоре подобное сменилось тихой сладкой любовью, когда оба перестали буянить и рваться вперед, дабы доказать, как он сильно любит; они стали точно смаковать свои чувства, растворяясь в ласковом блаженстве, задыхаться в легких коротких и долгих тягучих поцелуях, не царапать спину в нетерпении, а касаться пальцами и осторожно проводить по телу, вызывая прохладные мурашки во время секса. Они стали получать не только удовлетворение от утоленного страстного желания друг друга, но и пьянеть от наслаждения, от любви, которую могли сполна дарить только они.

Жаль, что теперь ничто из этого никогда не вернется.

      После переезда жизнь потекла своим тихим ручьем, лишь вода в нем стояла затхлая и мутная, и никакой рыбы в ней отнюдь не водилось. По крайней мере для Осаму. Для остального же его окружения все было как прежде — разборки с казино, переправка наркотиков, украденное оружие, сотрудничество с очередной крупной компанией и многое, до чего Дазаю совершенно не было дела, если это происходило без Накахары. После смерти Чуи его вообще перестало что-либо волновать. Краски потеряли цвет, опасные приключения — свой адреналин и желание бороться до конца, а жизнь… это слово теперь не имеет никакого значения. Добродушный и всепонимающий психолог, к которому Осаму направил Огай, дружелюбно и до тошноты противно посоветовал попробовать забыть то, что произошло. Дазай также дружелюбно послал его в одно замечательное место, посоветовав запихнуть свои слова и желание содрать с него деньги туда, куда надо, и поглубже. После добродушного дяденьки в то же место последовала и молодая женщина, а потом и еще много народу.       Через три месяца все кое-как устаканилось. Психологи перестали донимать Дазая, а Дазай их. Царапины и порезы стали реже появляться на его и без того испещренном ими же теле. Медленно, но верно время заживляло раны. Но не все, лишь телесные. Напоминание о них всегда мозолило глаза, но использовать специальные мази Осаму не хотел. Он должен помнить о том, как дорог ему был Чуя, его любовь, его свет и утешение в жизни, единственное, что способно было заставить Дазая меняться. Все, что он делал было ради него, все, на что он шел, было ради него. И сам Осаму точно родился и жил лишь ради Чуи. После его смерти он ни с кем не ложился в постель, словно доказывая свою верность. Хотя… доказывать что-либо теперь некому. Никаких ссор, никаких поцелуев, никакой радости и света Дазай больше не видел.

Спустя еще три одиноких беспросветных месяца

      На улице затаенно притихли желтые фонари, а сизая прохладная дымка вечера нырнула в город. Где-то далеко надрывисто лает крупная старая собака, а рядом в зеленых густых ветвях поет одинокая птица. Воздух холодеет, гоняя ветер, и Осаму тоже начинает подмерзать, идя размеренным спокойным шагом по тихим улочкам до своего дома. Июнь в этом году выдался довольно дождливым и мрачным из-за то и дело набегающих на небо серых тяжелых туч. Дазаю нравилась такая погода — с притаившимся дождичком, тихим беспокойным кличем птиц в ветвях, с этим чувством готовности к козням обидчивой природы. Сегодня на редкость спокойный день, да и вечер радует — вокруг почти нет людей, что доставляет приятное удовольствие. В его душе давно не было такого умиротворения, такой безмятежной тишины и легкости. Так он чувствовал себя примерно семь месяцев назад. Осаму улыбнулся. Не широкой искренней улыбкой, нет, он просто приподнял уголки губ, и неведомая нежная нега разлилась на его сердце. Такая невинная, робкая, словно смущенная своим появлением, она ласковым ветром с ароматом чьих-то духов мягко коснулась его щек и заставила растянуть улыбку шире.       В его память стали потихоньку проникать один за другим нежные воспоминания о Чуе, но спокойствие, подернутое легкой горечью, неожиданно замерло от громкого звонка телефона, постояло пару секунд и, вздохнув, развеялось по ветру. Осаму достал мобильный из кармана и взглянул на дисплей. В глазах потемнело, а сердце точно перестало биться.

Входящий вызов от: Чуечка любимый

      Дазай остановился посреди дороги, не в силах сделать еще один шаг, не в силах вздохнуть и даже моргнуть. Так не бывает… Так ведь не бывает, да? Этого же просто не может быть. Это же чей-то совсем не смешной прикол, так ведь?       Осаму, все еще стоя на месте и не понимая, что происходит, трясущимся пальцем нажимает на трубку, чтобы принять звонок, и подносит телефон к уху.       — Привет.       Эмоции обрушиваются на него со всей силы, Дазай кое-как сдерживает слезы, опускаясь коленями на землю. Этот голос… Этот милый приятный голос, родной, теплый и такой настоящий…       — Осаму, ты слышишь меня?       Да, конечно он слышит, но… все еще не верит. Чуя мог сто раз говорить ему это прежде, вот кто-то однажды и записал голос, чтобы позже использовать против Дазая. Давайте же, выходите, связывайте его и бросайте в море, пытайте, избивайте, делайте, что угодно. Та боль будет намного приятнее этой.       — Осаму, пожалуйста, ответь, ты слышишь меня?       — Да, — голос дрожит, но Дазай не обращает внимания.       По ту сторону трубки слышится тихий облегченный выдох. Осаму готов был отдать все, только чтобы почувствовать его на своем лице.       — Обернись, — слышится просьба мертвого человека, но Дазай слепо повинуется и поворачивает голову назад.       Фигура, смутные очертания которой кажутся до нестерпимой боли знакомыми, стоит в двадцати метрах от него, на тротуаре пустынного перекрестка. Из-за погасшего фонаря Осаму не может разглядеть лицо и одежду, но глухие удары сердца бьют по ушам, а дыхание учащается. Ноги неожиданно сами поднимают его и медленной, шатающейся походкой преодолевают половину пути до незнакомой фигуры. Фонарь зажигается, а Дазай вновь не может устоять на ногах. Ну почему над ним так жестоко издеваются? Почему нельзя просто перерезать ему артерию, все вены, сломать шею? Почему нельзя оставить его бедную, измученную болью душу в покое?       Перед ним стоит Чуя. Его ли призрак или галлюцинация — Осаму не знает. Но ему очень хочется подойти и обнять даже этот мертвый образ, такой же светлый, как и когда-то давно, с прекрасной очаровательной улыбкой, голубыми, наполненными любовью глазами…       Дазай и сам не замечает, как подходит к Накахаре и останавливается совсем близко. Чуя не может быть живым, ведь он умер. Умер полгода назад. У него были похороны. А Осаму не выходил из дома после этого две недели; ужин ему приносила соседка, а обед иногда Коё. Дазай поставил на своей душе клеймо, из-за которого не ложился ни с кем в постель, не заглядывался на девушек. Он почти принял смерть Чуи, а сейчас его призрак стоит и причиняет Осаму такую адскую боль, что сердце с противным треском разрывается на части, а слезы безудержно текут по щекам.       Накахара протягивает к нему руки и, уложив их на плечи, притягивает Дазая к себе, крепко обнимая бьющееся в слезах тело. Он сам не верит в то, что происходит, не верит, что сейчас обнимает Осаму, такого теплого и родного, такого живого и настоящего.       — Чуя… Чуя… — не переставая шепчет сквозь всхлипы Дазай. — Это ведь ты? Это ведь правда ты?       — Это я, Осаму. Я здесь, с тобой, и буду с тобой до конца, что бы ни случилось.       — Это сон… Так не может быть… Ты же умер, я видел тебя в могиле, Чуя…       — Вот как… — нахмурившись, пробормотал Накахара, а затем обхватил ладошками лицо Осаму, заставляя посмотреть на себя. — Пожалуйста, забудь о том, что ты видел. Я с тобой и больше никогда не покину тебя, слышишь?       Он стал сцеловывать соленые слезы с щек Дазая, мягко касаясь их теплыми губами, гладить руками спину, плечи, волосы, щеки, и, улыбаясь, шептал: «Я так скучал. Я не мог перестать думать о тебе каждую ночь, каждый день, даже каждый час. Я хочу провести с тобой остаток этой жизни и никогда не помнить тех дней, что мы были в разлуке…» А у самого текли слезы и голос непривычно дрожал. Осаму осторожно коснулся руками щек Чуи, словно до сих пор не верил, что это и правда он, и заглянул в голубые глаза.       — Прекрати, мне больно смотреть на твои слезы.       — Сам плачешь, дурак.       Осаму улыбнулся нежно-нежно, прижался губами к мокрым теплым губам Чуи, целуя ласково и тягуче, чувствуя, как ему также пылко отвечают и как крепко обнимают. Как давно он этого хотел, как часто представлял ночью его мягкие губы, его объятия и глаза. С тех пор прошло полгода, а для обоих словно минуло десять долгих томительных лет.       — Никогда тебя не отпущу. Никому не отдам и не позволю никому прикасаться к тебе, — шептал и шептал Дазай, часто и коротко касаясь губами щек, скул, губ Чуи. — Я очень сильно тебя люблю, Чуя. Я не хочу больше терять тебя и слышать о твоей смерти. Я хочу всегда быть рядом и любить тебя сильнее, чем прежде.       — Как будто это возможно, — улыбнулся Накахара.       — Ради тебя можно и постараться.       — Меня и без того все устраивало в нашей жизни, — прошептал Чуя и, вновь мягко поцеловав Осаму, сказал: — Главное, чтобы ты был рядом. Все остальное — не так важно.       — Да, — улыбнулся Дазай, прижимая Накахару к себе и ощущая, как его руки обхватывают талию Осаму, а лицо тычется теплым носом в шею.       Прохладный ночной ветер гонял по земле упавшие зеленые листья, время близилось к двум часам ночи. Сегодня у Дазая день рождения. Пару дней назад он планировал провести его в компании дорогого коньяка. Похоже теперь его придется выбросить, потому что Чуя ненавидит, когда он пьет. Но ему все равно, ведь это не так важно.       Теперь все не так важно. Они разберутся с этим и всем остальным чуть позже, когда насладятся друг другом, когда вернут все упущенные дни и вновь обретут сладостный покой. Ведь теперь им предстоит провести счастливый остаток жизни рядышком друг с другом.