Раны

«Инакий» — дурацкое слово, но оно про Федора. Быть другим — это страшно. Быть не таким как все, не понимать этого долгое время, тревожиться: как? почему? что со мной такое, твою мать? И почему — именно со мной?! Федор сидел в кафешке, пристроив рядом рюкзак, и лениво колыхал пенку в чашке с капучино. Изрезанная ладонь приятно саднила, а следы на запястьях почти зажили, и это плохо. Надо обновить. Он посмотрел на кофе и скривился — холодный капучино годился только для унитаза. Отодвинул чашку и пошел к стойке. Симпатичный бармен, откинув челку, поднял глаза на посетителя, что появлялся в кафе с завидной регулярностью. Взгляд скользнул по запястьям, которые тот попытался прикрыть рукавами куртки. — Э-э-э… Мне кофе, пожалуйста. Тимофей фыркнул и, сдув упрямые пряди, решил пошутить: — Вам кофе с собой или со мной? — посетитель был привлекательным шатеном. «Мой любимый цвет, мой любимый размер». — Обычно я не пью кофе со сладким, но для тебя готов сделать исключение, — неожиданно выдал парень с легкой язвительностью. С проворством, обычно ему не свойственным, Тимофей налил порцию кофе и, подвинув к шатену, невозмутимо ответил: — Через десять минут у меня заканчивается смена. Федор разинул рот. Отвечая на шутку, он не рассчитывал на подобное: максимум — на вежливый посыл идти по своим делам. Но бармен и вправду был хорош: невысокий, светловолосый, гибкий и проворный. С лукавыми глазами и руками — такими, что навевали определенные мысли. При взгляде на руки — с узкими ладонями, длинными белыми пальцами и аккуратными ногтями — внезапно перед глазами вспыхнули картинки: эти пальцы берут лезвие и нежно проводят им по Федоровой коже… Член дернулся, крайне заинтересованный происходящим, а Федор сглотнул: — Э-э-э… Парень насмешливо хмыкнул: — Всё? Расхотелось сладкого? Федору никогда не хотелось сладкого — ему требовалось острое, колюще-режущее, близко к телу, желательно — под кожу. Так, чтобы боль приводила в чувство, давала опору, обещала и успокаивала, баюкая: «Видишь? Ты живой… А все остальное — хуйня, что не стоит твоего внимания…» Человека, способного дарить такую боль, Федор был готов любить. Стоять перед ним на коленях и позволять ему делать все, что угодно. И — что совершенно немыслимо для обывателя, который всеми силами старается избегать боли, — называть такого человека хозяином. Федор вскинул глаза на бармена, выискивая знакомые признаки: сможет? не сможет? А если сможет — не получится ли, что Федор пожалеет о принятом решении? Парень спокойно ждал ответа, не торопя, а от его фигуры веяло спокойствием — и Силой. И Федор поддался. Подался вперед, опустил глаза и ответил: — Я подожду. Только имей в виду, я — не такой, как другие. — Ебешься изподвыподверта? — насмешливо вскинул брови парень и протянул руку: — Так даже интереснее. Я Тимофей. В квартире Тима Федор огляделся, страшась непонятно чего: то ли того, что хозяин окажется самым обычным, то ли андреевского креста, торчащего прямо в прихожей в качестве предупреждения любителям ванили: «Оставь надежду, всяк…» Но у Федора особой надежды не было — он понимал, что если между ними что-то будет, то оно будет обычным, обыденным, не инаковым. А с другой стороны, он уже две недели без секса. Может, хоть тут повезет? Потрахаться с красивым парнем — тоже неплохой итог. Тим заметил порезы почти сразу — они вместе ввалились в душ, и Федор быстро скинул одежду, пока Тимофей не передумал. Сейчас его волновал только собственный стояк, грозивший нахрен порвать любимые трусы с розочками. Шипастыми такими — шипы вдвое больше бутонов. — Что это? — спросил Тим с интересом, перехватывая руку Федора и разворачивая порезами к свету. — Кто тебя так? Промолчать? Или сказать все как есть? А вдруг Тимофей испугается и сольется? Тогда мечты о сексе — хотя бы о нем! — так и останутся мечтами. Но вместо этого Федор, снова — в который раз — идя на поводу своей внезапной натуры, решил вывалить правду. — Это я. Сам себя, в смысле, — пояснил он, наблюдая за сменой выражения на Тимовом лице. — Мне нужно это, чтобы чувствовать себя живым. Любопытство на лице Тима сменилось интересом, а следом — глубокой задумчивостью. Он втолкнул Федора под струи воды, прижал к стенке и прошептал в губы: — Это хорошо… Потому что я давно мечтал попробовать что-то такое. Только не знал, где искать. Клубные — одни шлюхи. Исполосованные вдоль и поперек, готовые на все ради того, чтобы их поимел очередной мускулисто-кряжистый дом… А с тобой у нас все впереди. Тимофей самолично вымыл Федора и, наверное, со стороны это выглядело немного забавно: высокий крепкий парень послушно склоняется перед мелким и юрким, но возразить ему или сделать что-то вопреки даже не приходит в голову. Федору было спокойно: он вручил себя человеку, которого посчитал достойным и кому хотелось подчиниться — несмотря на субтильность и лукавые глаза, в которых сейчас не было ни следа лукавства — только сила. Его голос тоже изменился: стал ниже, обрел властные ноты и неожиданную глубину. И Федор понял — да. Это то, что нужно. С таким он готов идти до конца. *** — Почему ты ушел? Федор хмуро посмотрел на Тима — повзрослевшего и заматеревшего. Не физически, нет. Год прошел после расставания, а он так и не смог его забыть. — Я плохо с тобой обращался? Чем я заслужил такое отношение? — Палач. — Что? — Тимофей недоуменно вскинулся. — Что ты имеешь в виду? — Ты был не только со мной, Тим. — Федор год назад не смог сказать, что его угнетает. Что ему слишком больно — и это не та боль, которую он может вынести? Так уж устроен мир: у дома может быть несколько сабов, а дом у саба — только один. Но Тим ли был палачом? Или Федор — сам себе?! — Я не мог так больше. Это было выше моих сил — делить тебя. Тимофей замер, не донеся до рта бутылку с ром-колой. Поставил ее на столик и потребовал: — Объяснись. Потому что ты знаешь — я никогда тебе не изменял. Ты был единственным, с кем сессия заканчивалась сексом. — Да, но… — Федор мотнул головой. Ему всегда с трудом удавалось подобрать слова так, чтобы собеседник его понял. Какое-то время назад он был уверен, что с Тимом слова не нужны: тот понимал его с полувзгляда, все его потребности и нужды. Но когда он узнал, что Тимофей по-прежнему ходит в клуб… В тот вечер Тиму пришлось вызывать скорую — сам он не справился с многочисленными ранами, которые нанес Федор ножом, валявшимся тут же, рядом. Потом были неприятные объяснения с парамедиками и полицией, долгие визиты в больницу — его не хотели пускать, мотивируя тем, что парни не родственники и вообще: «Ходют тут всякие!»… Это было плохое время. Но он надеялся, что они поговорят. А Федор просто ушел. — Я любил тебя. — Федор отвернулся. — Думал — ты тоже. Он замолчал. «Вот и объяснились» — горькая мысль, как ни странно, принесла облегчение. Целый год молчать: съехать со съемной квартиры, известной Тиму, выкинуть симку — благо, тот не знал настоящей фамилии Федора… А теперь… Что теперь? Ничего. Но хотя бы поговорили. — Посмотри на меня, — властный голос Тима выдернул Федора из тоскливо-щемящих воспоминаний. — Я хочу знать — почему ты молчал? У нас был договор: мы говорим обо всем! — Но это… — промямлил Федор. — Это же… неправильно. Саб диктует дому — с кем ему проводить сессии… Бред. Тим протянул руку и тронул Федора за подбородок, повернул лицо к свету — привычным властным движением. — Смотри в глаза. Федор сглотнул и посмотрел. И тут же зажмурился, унимая невольные слезы. Какого хера он тогда все испортил?! — Мы едем домой, — спокойно сказал Тим, бросая на столик деньги. — И там окончательно выясним, что тебя не устраивало тогда. Потому что я хочу знать — что мне сделать, чтобы ты был счастлив. Федора затопило ликованием. Неужели?! Он… прощен? — Ты… меня простишь? — хрипло спросил он, пытаясь губами поймать запястье Тима. Тот хмыкнул: — Нет. Сначала ты получишь все тебе причитающееся. А потом… Да. Конечно, я прощу тебя — как всегда.