Ураган

      Они снова встретились на пиршестве середины осени — это стало вроде как нежеланной традицией. Хэ Сюань заметил его моментально: звонкий смех, способный бить стекло, и яркая улыбка, притягивающая взгляд магнитом. Вокруг него всегда много богов и чиновников, они слетались к нему как бабочки к фонарю, дарующим им нежное тепло; он — центр внимания слабаков и ничтожеств, греющихся в его свете. В нем прослеживались линии Ши Уду: высоко поднятая голова, прямая спина, грациозный взмах веером, легкий удар им о ладони — они с Ши Уду делали это синхронно, смотря в разные стороны, словно тренировалась долгими годами — и взбалмошная игривость, заставляющая всех вокруг смеяться.       Он. Нет, сегодня это она схватила Хэ Сюаня за рукав так бесцеремонно, будто бы они давно стали друзьями, а не познакомились совсем недавно, и заглянула в глаза, словно пытаясь разгадать, о чем он думал. Не получилось, фыркнула и возмутилась.       — Эй, праздник только начался, нельзя уходить так рано! — запричитала Ши Цинсюань и покачала головой. Золотые украшения в копне волос, вольно распущенных по плечам, звенели, будто бы от порыва ветра. — Все только собрались! Сейчас начнется веселье, так что уходить нельзя.       — Можно, — бросил Хэ Сюань, выдернув руку.       Можно было бы вообще сюда не приходить. Он сам не знал, почему оказался тут. Может быть, зависть заставила его прийти и посмотреть, как его судьбой пользовался кто-то другой — недостойный, бесполезный, тот, кто не заслужил ничего, но получил все. Он хотел бы держать Ши Цинсюань подальше, но на виду, чтобы знать каждый его шаг и шаг его брата, но он — бурлящий поток энергии, который не может быть второстепенным персонажем, одним из массовки, он — тот ураган, который по какой-то нелепой шутке судьбы выбрал Хэ Сюаня своей жертвой. В конце концов, ему давно уже не везло.       Ши Цинсюань не сдалась и увлекла его в танец: просто потянула за собой, и он подчинился, чтобы не привлекать внимание — она точно бы громко возмущалась. Но многие и так смотрели на них, улыбаясь, смеясь. Нет, смотрели на неё, кружащуюся под музыку столь грациозно, что казалось, эта песня создана для нее и каждая нота написана под её движение. Даже полы её белых одеяний колыхались в такт легко, словно парили в застывшем воздухе.       Она пошутила на ухо Хэ Сюаню какую-то глупость, которую он даже не запомнил, отодвинулась, посмеялась, кокетливо прикрылась веером и подмигнула; её слишком много: она источала обжигающий свет веселья, а Хэ Сюань получил солнечный удар — голова пошла кругом, и его затошнило.       — Давай прогуляемся, а то ты совсем заскучал, — прошептала она, вновь подмигивая.       Ложь. Скучно не ему, а ей — дворец для неё слишком тесен, возможно, небеса уже тоже.       Выйдя на улицу, они встали на один меч, и это уже казалось нормальным. Рядом с Ши Цинсюань все казалось нормальным, обычным, привычным — легкость и глупая уверенность, с которой она делала что-либо, влияли как успокоительное, словно так и должно быть. Она обнимала его крепко, хотя совсем не боялась упасть, смеялась, спрашивала, не боится ли он щекотки, проверила, точно ли нет.       Прохладный ветер небес свежий до головокружения, до колик в легких. Прикрыв глаза, Ши Цинсюань подставила лицо под потоки, вдохнула шумно, выдохнула тоже и улыбнулась так счастливо и широко, как никогда раньше. Здесь она в своей стихии, в бесконечном небе на высоте, где самый высокий дворец Цзюнь У выглядит светящейся точкой не больше мотылька, — она вольна, свободна, и совершенно спокойна. От её волос, которые хлестали Хэ Сюаня по лицу, пахло сладким лавандовым маслом, и он облизал губы, но тут же поморщился — стоило бы её сейчас ненавидеть чуть больше, чем обычно: за откровенную наглость и навязчивость, но не выходило — слишком уж она была далеко. Казалось, что он всегда смотрел на неё откуда-то из темной глубины колодца, доверху залитого кипящей ненавистью, а она сидела на краю, улыбаясь через черную гладь и касаясь её кончиками пальцев, пытаясь дотянуться до него.        — Со мной ты можешь лететь и не бояться ничего, — прошептала она, не открывая глаз, — совсем-совсем ничего. Я теперь тебя никогда не оставлю.       Ещё не понятно, она так глубоко наивна или слишком глупа — будто бы было хоть что-то, что могло напугать Хэ Сюаня.       Подняв руки, Ши Цинсюань расправила плечи и гордо подняла голову, а Хэ Сюань обнял его за талию — рефлекс, как протянуть руку упавшему, вышло так естественно, будто бы повторялось в тысячный раз.       — Идиот.       Может быть, стоило бы сейчас столкнуть её прямо вниз — не умерла бы, но кости собирала бы долго.       — Мин-сюн, ты такой скучный, — она закатила глаза и ударила веером ему по плечу,  — с тобой рядом все покрывается плесенью! И я скоро тоже!       — Так не таскайся за мной, — Хэ Сюань отвел взгляд, слишком уж её лицо было близко и слишком уж она нагло смотрела ему в глаза. — Сам себе проблемы нашел.       — Эй, почему ты такой жестокий! — Она надула губы, вышло совсем по-детски, почти мило, почти забавно. — Если будешь так грубить, ты всех друзей растеряешь. Кто тебя будет терпеть? Никто-никто.       Будто бы они были.       Хэ Сюань лишь хмыкнул и резко увел меч влево, а Ши Цинсюань схватилась за его плечи и серебристо рассмеялась.       — Эй, я задела тебя за живое? Да? Ведь да?       — Замолкни.       — Мин-сюн! — Ши Цинсюань прижалась к его груди — щекой к сердцу — и заговорила тихо, ласково, будто бы успокаивая ребенка. — Я вовсе не хотела тебя обидеть, да и я не была не права, всех друзей точно не растеряешь, я-то тебя точно не оставлю. Можешь мне верить!       — Лучше бы ты просто молчал, — отрезал Хэ Сюань, — желательно — всегда.       — Никаких манер, ты вообще как с юной прекрасной девой разговариваешь? — Ши Цинсюань вспыхнула моментально, вновь угрожая злосчастным веером, и Хэ Сюань пообещал себе, что когда-нибудь точно его сломает.       — Не вижу тут юной прекрасной девы, — огрызнулся он, — только идиота, который сейчас упадет с меча, если будет так крутиться.       Ши Цинсюань высоко вскинул голову, за секунду приняв свой привычный вид, и ухватился ему за плечо сильнее прежнего.       — А я не собираюсь падать.       Хэ Сюань все же усмехнулся — с идиотом, значит, согласился, и Ши Цинсюань принялся возмущаться ещё громче и пыльче, но его проигнорировали — он уже сказал достаточно.       Они вернулись в разгар праздника — пьяные разговоры, громкий смех. Ши Цинсюань, раскрасневшийся, взлохмаченный, улыбающийся, в женских вещах, которые теперь выглядят на нем немного нелепо: на груди ткань обвисла, а в плечах слишком натянулась — вновь был втянут в круговорот веселья. Он выглядел странно, но никто не смеется над ним — он сам шутит над собой первым, и всем только и остается, что улыбнуться в ответ.       Прожигающий взгляд Ши Уду ощущался через толпу — он смотрит недовольно, хотя он редко бывал доволен, но сейчас особенно, можно сказать, даже зол. Или обижен. Хэ Сюань впервые видел его таким — можно сказать, бессильным, ничтожным перед желанием брата. Это начало и только маленькая часть того, что вернется к нему: Хэ Сюань привык возвращать долги стократно. Может быть, вот еще одна причина быть всегда рядом с Ши Цинсюанем.       — О, Мин-сюн, ты улыбнулся, ты улыбнулся! — Ши Цинсюань хлопал в ладоши как ребенок, которому вручили долгожданный подарок. — А я знал, что такое случится, точно-точно знал! О, давайте же выпьем за это! Мой друг, Мин-сюн, сегодня одарил меня своей улыбкой! Эй, берите чаши, это один из самых счастливых дней в моей жизни, давайте-давайте! Вы что такие медленные?!       Он чокнулся о чашу Хэ Сюаня своей, выпил, и снова довольно улыбнулся так гордо, словно только что как минимум совершил подвиг, достойный еще одного вознесения.