Ожидаются смерчи / tornado weather

Заморозки ударяют в середине апреля и обрывают толком не начавшееся цветение сакуры. Шо понимает, что это всё-таки грустно, раз уж он всегда всё пропускает. Его первая весна в Японии — последний раз так было в восемь лет, — и, если повезёт, цветы продержатся день, а потом их снесёт грёбаная буря. Он расстроен: хотя бы потому, что нарвать букет вряд ли получится... но это не так страшно. Он часто пропускает такие вещи. Праздники, дни рождения, ясные дни, всё это как-то терялось в хаосе борьбы с Когтем. Это не в первый раз; и у него есть подозрения, что и не в последний. Шо не хочет в это углубляться, так что он трясёт головой и ни о чём не думает. У него есть вещи поинтереснее. В бешеные бури Рицу будет мёрзнуть, а это — прекрасная возможность купить ему горячий шоколад. Рицу не замёрзнет до смерти, а Шо побалует себя удовольствием понаблюдать за сладкоежкой, за тем, как он расцветает, стоит сахару коснуться его языка. Это совсем мелочь, но Шо решает, что, сходив на половину сегодняшних уроков, он это заслужил. Он может повесить нежную улыбку Рицу рядом со своей коллекцией камней и наклеенной на стены цветной бумагой, может положить к самым ценным вещам и сдувать пылинки. Это прекрасный способ провести четверг. Лучше и не представить. В кафе полно народа. В очереди перед ним мать с тремя детьми, а сзади — бизнесмен, стучащий ногой по плиткам, тук-тук-тук. Шо достаёт телефон, недолго листает Твиттер — чтобы выглядело так, будто он отвлёкся, — делает полшага назад и наступает ему на ногу. Он сдерживает себя и не ломает ступню — хотя мог бы. Люди проходят быстро, и очередь Шо подходит раньше, чем он ожидал: — Что закажете? — монотонно спрашивает кассир. У этого паршивца точно отходняк — по полузакрытым красным глазам всё понятно. Бедняга бросает на Шо недовольный взгляд; он не принимает близко к сердцу. — Два средних горячих шоколада со взбитыми сливками, — говорит Шо, сразу же протягивая деньги. — Сдачу оставьте себе. Кассир кивает, и Шо отходит, ожидая свой заказ. В каждую руку он берёт по стаканчику, и они слегка горят оранжевым — в тепле не остынут под идущим снегом. Шо может дойти до средней школы с закрытыми глазами. Он слышал, как диких собак перевезли на другой конец страны, а на следующий день они вернулись домой — вот с ним то же самое. Повернуть налево у тридцать третьего дома, прямо три квартала, налево-направо-налево-направо до упора, Солевой бульвар пересекается с Солевой улицей, и Шо приходит ровно на две минуты и двадцать секунд секунд раньше. Он опирается спиной на ворота и проезжает носком по снегу, рисуя впечатляющую дыру в этом белом покрывале. Ровно в 14:35 двери распахиваются. Сначала — первогодки, и они до сих пор косо на него смотрят. Синяя форма, а не чёрная, незавязанный галстук, проколотые уши — все понимают, что Шо здесь чужой. Чужой — и всё равно приходит каждый день. Ему кажется, что они должны бы к нему привыкнуть, но вот — как есть. Он смотрит на стаканчики с шоколадом и решает, что для Рицу — тот, где больше сливок, потому что так он вполне может в них измазаться. Выходят второгодки, и они, по крайней мере, не обращают на него внимания. Второгодки, и за ними — третьигодки, и среди них легко заметить Рицу. Конечно, помогает красная повязка на плече, но Рицу и без этого выделяется. Шо всегда видит его в толпе. Ни у кого нет такой походки, никто не наклоняет голову вбок так же, как он, никто не щурит глаза вот так. — Горячий шоколад? — говорит он вместо приветствия, приподнимая одну бровь. Шо помнит, как пару месяцев назад он тренировался делать это перед зеркалом, пытаясь отточить безразлично-заинтересованное выражение. Оно, однако, не настолько равнодушно. Не когда Шо знает, где искать сердце. — Специально для тебя, — Шо протягивает ему стаканчик и широко улыбается; их ладони соприкасаются, когда Рицу забирает шоколад. Его кожа завораживающе мягкая, и Шо вдруг вспоминает мелодраму, которую Рицу заставил его посмотреть. Она была старой, классика из девяностых, и главный герой там поцеловал руку своей возлюбленной. Теперь Шо хочется сделать то же самое — просто чтобы узнать, как кожа чувствуется губами. — Спасибо, — Рицу странно фыркает — он так делает, когда не хочет, чтобы его трогали, — и Шо расценивает это как успех. Вся эта напускная гордость пропадает, когда Рицу делает глоток и они выходят с территории на улицу — к обмёрзшим сакурам. Они пару минут идут молча, потягивая шоколад. Рицу выглядит уставшим от апрельской суматохи, и Шо радуется недолгой тишине. Ему доверяют этот измученный вид, дают в руки и разрешают смотреть; рядом с ним Рицу не нужно притворяться. Когда у Шо есть время, он этим сам себе хвалится. — Жаль, что с цветами так вышло, — говорит Рицу на полпути домой. Шо пожимает плечами и кидает пустой стаканчик в ближайшую мусорку: — М-м-м, ну да. Я их с детства не видел. Может, в следующем году, ничего страшного. — Отличный бросок, — отвечает ему Рицу, смотря на одно из деревьев остекленевшим взглядом: видимо, у него появилась идея. — Стой. Думаю, ты ещё можешь их увидеть. — Стою, — Шо останавливается рядом с Рицу, и ближайшее дерево окутывается синим цветом его ауры. Шо вдруг понимает, что Рицу пытается что-то для него сделать, что-то невероятное и до глупости милое, и тут неведомая раньше тревога поднимается от живота и заполняет горло. От этого его голос становится странным. — Слушай, тебе не нужно ничего для меня делать, если ты не хочешь, я просто... — Я знаю, — перебивает его Рицу. — Я знаю, что мне не нужно. Я просто хочу. Такой ответ Шо полностью устраивает, и он просто наблюдает за тем, как всё больше деревьев начинает светиться синим. Это всегда могут увидеть: соседи выглянут из окон, кто-то решит сменить маршрут до дома. Их могут поймать; об этом обычно волнуется Рицу, но теперь — только он. Он знает, что Рицу важно не попадать в передряги, важна его репутация, важно то, о чём Шо не думает, и теперь об этом не думает Рицу — и всё ради того, чтобы его удивить. Такое внимание промораживает Шо до костей, словно он — в Антарктике, и ему становится интересно, можно ли так получить психосоматическое обморожение. Если выживет — спросит Фукуду. Цветы срываются с деревьев одним движением и закручиваются вокруг Шо. С них слетает снег, и всё, что остаётся, — яркий и нежный розовый, спокойный, но не теряющий своей насыщенности. Почему-то он похож на тянущее чувство, расцветшее в груди, и Шо задумывается, знает ли об этом Рицу. Кольцо расширяется до тех пор, пока Рицу с Шо не остаются в центре их личного торнадо. Сверху оно огромно, размером с квартал, а снизу — только они вдвоём. Люди снаружи останавливаются и пытаются понять, что происходит, но Шо знает — ничего особенного. Просто Рицу делает то, что и так делает каждый день. Если прищуриться, можно увидеть окутанный синим свечением снег. Шо тянется и берёт один бархатистый лепесток, зажимает его в пальцах; берёт второй, и третий, и четвёртый, и с протянутой рукой поворачивается к Рицу. По сравнению с этим смерчем лепестки — глупый подарок, но Шо просто не может не дать что-нибудь в ответ. Рицу смотрит на Шо, и у него на лице расцветает улыбка, и кому вообще нужны цветущие сакуры, кому нужна коллекция камней, и кому нужны памятники во славу богов, царей и президентов, вот оно — настоящее искусство, вот он — смысл жизни, и Рицу роняет стаканчик на землю, когда Шо целует его и вкладывает лепестки в руку. Он роняет стаканчик, а затем — углубляет поцелуй.