предсмертное желание

Когда всё это началось, сказать точно никто не мог. Может, с начальной школы, а может, с детского сада, Савада не помнил, но точно знал, что если мальчишки собрались в толпу – надо бежать. Горький опыт, переживаемый изо дня в день, и инстинкт самосохранения диктовали ему уносить ноги как можно дальше, туда, где его никогда не найдут обидчики. К его сожалению, убегать получалось не всегда: слабое, по сравнению со сверстниками, тело не давало ему возможности защитить себя хотя бы так, не говоря уже о прямых столкновениях. Можно было винить слишком мягкое воспитание матери. Можно было винить отсутствующего отца. Можно было винить безразличие учителей. Можно было винить жестокость детей. Тсуна винил всех сразу, но в первую очередь себя. За свою слабость, за свое безволие, никчёмность, тупость, трусость... Он ненавидел себя сильнее, чем его ненавидели все остальные люди вместе взятые. И он жалел себя больше, чем его жалели все остальные люди – совсем немного. В разбитом носу скапливалась кровь, стекая в горло, вынуждая Тсуну закашливаться и сплёвывать. Мелкие камушки и асфальтная крошка неприятно впивались в щёку. Подняться не было сил, всё тело буквально изнывало от боли. Казалось, что на животе нет живого места, что говорить о содранных ладонях, превратившихся в живое мясо: ободранная кожа, местами запёкшаяся кровь вперемешку с дорожной пылью, образующая чёрно-бордовую смесь. Заплывший глаз мешал четко рассмотреть своих обидчиков, хотя Тсуна мог по голосу определить каждого, кто стоял рядом с ним. — Дайто, а ты не переборщил в этот раз? – смог расслышать Савада удаляющиеся голоса. — Жаль, что не убил, – презрительно выплюнул главарь. От вкуса железа во рту начинало тошнить. «Помогите!» – хотелось кричать каждый раз, когда его загоняли в угол. Но страх парализовывал тело и мысли, стыд перекрывал дыхание, и Тсуна не мог выдавить из себя даже шепот. Чувство безысходности всегда следовало за животным ужасом, образуя ледяную смесь, окатывающую его всякий раз, сковывающую тело и разум. «Помогите!» – звучало в его мыслях с каждым ударом. «Тебе никто не поможет», – всегда отзывалось эхом в его голове. Когда-то давно Нана, видящая тогда ещё только синяки и зарёванное лицо, пыталась говорить с родителями и учителями. На какое-то время это помогало, пока побои не начинались сначала, становясь более жестокими в отместку за стукачество. «Когда это закончится?» – выл он мысленно, получая очередной удар по рёбрам. Ответ лежал на поверхности. «Никогда». В какой-то момент смысл убегать пропал. Его всё равно рано или поздно найдут. Ничего не изменится, если убегать – это просто отсрочка, после которой всё вернётся с процентами. Четыре неудачные попытки суицида. Сначала были таблетки. Тсуна долго изучал инструкции к домашней аптечке и выбрал один препарат, передозировка которого могла бы гарантировать смерть. Руки тряслись, из глаз текли слёзы. Сначала он глотал пилюли как обычно, по одной, но вскоре его охватило отчаяние и нетерпение, и дрожащими пальцами он опустошил пару блистеров сразу, уронив несколько таблеток в процессе. Проглотить всё сразу так просто не получалось, они всё равно уходили в горло порциями, постепенно растворяясь во рту, давая мерзкую горечь и вызывая рвотный рефлекс – но Тсуна давил его, как давил и слёзы, и гнев, и страх. В горле застрял таблеточный ком, который не хотел уходить несмотря на количество выпитой воды. Сначала ничего не происходило, но потом Савада почувствовал слабость и тошноту, руки начали неметь, тело начало прибивать к полу. Потолок вращался по своей оси, десять пыльных люстр плясали по кругу. И внезапно он понял, что ему страшно. Что он не хочет умирать. Тем не менее, таблетки прибили панику, и он методично начал вызывать рвоту. Сначала выходила только вода – он пропустил завтрак этим утром. Потом к ней присоединилась желчь и таблеточная горечь. Гадкий вкус вызвал пару рефлекторных рвотных позывов, но организм потихоньку отключался, и это перестало работать. Даже выблевать всю еду – сложная задача, а горсть маленьких, липких, наполовину растворенных таблеток? Невыполнимо. Тем не менее, Тсуна пытался. Он пихал пальцы в горло снова и снова, блевал желудочным соком. Под ногтями появилась кровь, когда начали выходить таблетки. Кислота и горечь драли повреждённое горло сильнее любой ангины и сильнее любых слез. Он вырубился, чтобы очнуться через пятнадцать часов в луже собственной кровавой рвоты. Потом он попытался повеситься. Он дождался, когда его мать уйдет из дома, и подвесил на люстру бельевую веревку. Он нашёл в интернете способ завязать висельную петлю и с нескольких попыток смог это сделать. Он засунул голову внутрь, шагнул с подставленной предварительно табуретки... Веревка оказалась слишком длинной. Он не сломал позвонки и даже толком не повис – его колени оказались на несколько сантиметров выше пола. Веревка болезненно сдавливала кадык, воздуха постепенно стало не хватать, и он рефлекторно пытался встать, но не мог подняться на ноги. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу... А потом люстра сорвалась. Сначала провода порвались наполовину, натяжение ослабло, и Тсуна практически рухнул на пол лицом вниз, и в этот момент стеклянный плафон рухнул ему на спину. Осколки порезали футболку, впились в кожу, но все они были слишком маленькими, чтобы смертельно ранить. Боль не позволила Саваде вырубиться, и ему пришлось разгребать весь собственный бардак, глотая слезы обиды. Ему пришлось сказать матери, что он разбил люстру, играя в покрытый толстым слоем пыли мяч, который в это время тоскливо лежал в углу уже второй год. После он решил шагнуть с крыши. Для этого он выбрал заброшенный недострой ближе к центру города. Он сбежал из дома посреди ночи и поехал к месту назначения на велосипеде. Периодически ему приходилось прятаться в кусты, когда вдалеке кто-то шёл – он никаким образом не был похож на молодо выглядящего взрослого. Когда он уехал подальше от дома, он перестал прятаться – вряд ли его кто-то узнает. Ночной воздух, летящий в лицо, немного успокаивал, но кишки все равно сворачивались в узел – он никогда не выходил на улицу один в такое время. В одном переулке тощий и прыщавый парень почти стащил Тсуну с велосипеда, ухватив его за руку, – скорее всего, пытался украсть деньги на наркоту. Тсуна смог оторваться, но порвал рукав. В спину ему в очередной раз полетели ругательства и угрозы, и это придало ему решительности. Наконец, он доехал до стройки. Кинув велосипед в кусты, он прокрался в тёмное здание. Савада пытался ступать как можно тише, держась стен, но его шаги всё равно отзывались эхом в пустом пространстве. Огни с улицы ещё проникали внутрь, и он смог дойти до кромешно темной лестницы. Уже ко второму пролёту он успел споткнуться пару раз, а в третий он разбил себе нос и, не сдержавшись, вскрикнул. Кровь капала на одежду, и вдалеке раздались быстрые шаги и оклики – охранник услышал нарушителя и теперь бежал за ним с фонарем. Вскоре все звуки заглушил шум пульса в ушах, а боль в носу смешалась с болью в сердце – Тсуна бежал из всех сил, потому что его не должны были найти. Велосипед успели украсть. Пришлось возвращаться домой пешком, избегая по возможности и больших улиц, и темных переулков. Вернулся он только к рассвету. Четвёртая попытка была утоплением. Савада дошёл до моста подальше от дома и присел на перила, свесив ноги вниз. Движение не было оживлённым в самый разгар рабочего дня. Погода, вопреки настроению, была солнечной и приятной. Почти не хотелось умирать. Но Тсуна, глядя в синее небо, вспомнил вчерашний день – как это небо издевательски висело над ним, пока он лежал на земле после очередных побоев. Как солнце слепило правый глаз. Как чужая слюна стекала по его щеке, и не было сил поднять руку и стереть её. Как чадил брошенный догорающий окурок. Как пели птицы и утихал задорный юношеский смех вдалеке. Савада оттолкнулся и полетел в реку лицом вниз, как будто за его спиной выросли крылья. Ощущение падения вызвало некое подобие эйфории, которая моментально сменилась испугом от стремительно приближающейся поверхности реки. Все произошло за считанные секунды – полёт, удар, вышибающий воздух из груди, вода, врывающаяся в горло. В глазах потемнело – и вот он, конец, темнота... Тсуна очнулся на берегу, с болью откашливая воду, дрожа от холода. Кто-то – он даже не увидел лица этого человека – вытащил его из реки. Приближалась сирена скорой. В этот раз его даже положили в больницу. Мать навестила его один раз, в слезах, обвиняя в неосторожности, в неловкости, в том, что он заставил её волноваться. Он лежал в подобии кататонии, и слова текли в его голову, вызывая гнев, который он не мог выразить. В медицинской карте написали, что он упал в реку случайно, хотя многие понимали, что произошло – но разбираться с психиатрическим отделением персоналу не захотелось. Через пару дней Тсуну выписали, и его мать делала вид, что ничего не случилось. Пятая попытка должна была быть удачной. Обязана была быть удачной. Это был чистый импульс, сконцентрированное отчаяние. Тсуна взял первый попавшийся на кухне нож и попытался вскрыть себе вены. И первый, и второй предмет кухонной утвари отказывался разрезать кожу, как бы сильно он не давил, как бы резко не опускал лезвие, и только третий смог нанести несколько царапин, но не более. Он попробовал даже столовый нож, прежде чем сдаться. Конечно, в доме же нет мужчины, который бы наточил ножи. И Тсуна не был мужчиной. Просто жалкое, слабое ничтожество. Бесполезный кусок дерьма. Беспомощный гнев на себя горел в его голове, но он мог только беззвучно всхлипывать – в этом он был профессионалом – и царапать голову пальцами, пропущенными сквозь волосы. Вместо слёз на пол стекали струйки слюны из раскрытого в безмолвном крике рта. В двери раздался щелчок ключа, и Тсуна сбежал в комнату, оставив после себя только открытый ящик. — Тсуна, ты уже дома? – послышалось снизу. — Да, мам, скоро выйду, не беспокойся. Мать ушла, и Тсуна вздохнул немного свободнее. Беспокоить эту женщину он не хотел, понимая, что её волнение ничего не изменит. Она живёт в каком-то своем мире, будто вокруг неё всегда всё хорошо, словно нет этого мрака, который он видел каждый день. Словно в этом мире не было боли. Завтра должен был прибыть репетитор, которого наняла его мать, когда увидела его оценки за контрольные работы и тесты. Зачем учиться, если ты покончишь с собой через неделю? *** — Хаос, никчёмный ученик. Этот высокий мужчина в строгом костюме не был похож на заурядного учителя, от него исходила уверенность и шлейф дорого одеколона. Смотреть ему в глаза было мучительно больно. Тсуна видел в них то же, что в и глазах всех тех, кто регулярно занимался его унижением и избиением. Поэтому он не смотрел. Реборн, как он представился, был ещё хуже, чем все те, кого Савада встречал до этого. «Никчёмный», «неудачник», «бесполезный» – всё это теперь преследовало его даже дома. Раньше ему казалось, что никто не мог оскорбить его сильнее, чем он сам. Теперь он понял, что ошибался. Этот человек постоянно проверял его на прочность, на умение, на силу воли, и Тсуна ненавидел такие проверки, потому что он постоянно их проваливал. А провалиться – это признать себя тупым, слабым, безвольным. И он проваливался каждый день. «Никто не спасёт меня, потому что в своих бедах виноват только я и никто больше». — Ты станешь боссом мафиозной семьи. Тсуна рассмеялся бы, если бы у него были силы смеяться. — Я согласен. Какая разница? «Надеюсь, меня убьют в перестрелке, раз у меня не получается сделать это самому». *** Одышка, пот, унизительная поза, покрасневшее лицо. Тсуна ненавидел уроки физкультуры. Его избивали в раздевалке. Его одежду воровали. Его выталкивали из душевой, крича о том, что он педик. Учителя ругались на него, потому что он плохо выполнял упражнения. Одноклассники смеялись над тем, что он сдавал нормативы хуже всех. Тренировки с Реборном были ещё хуже. Нагрузки были сильнее, упражнения сложнее, и всё внимание было сфокусировано на нём одном. — Никчёмный ученик, ты должен стараться лучше. Сколько раз я вбивал в тебя, что из этой стойки делается другой приём?! Яростный крик репетитора эхом отдавался в ушах ещё несколько секунд. — Я понял. — Нихера ты не понял! Утомленный никчёмностью своего ученика, Аркобалено достал из кобуры пистолет. Страх и осознание ситуации смешались в голове, и Тсуна тихо вдохнул. — Скажи, – Реборн любовно огладил ствол, бросая загадочный взгляд из-под полей шляпы, – у тебя есть желание, которое бы ты хотел исполнить, но на которое не хватает решимости? Тсуна смог только слабо кивнуть. — Ну, тогда исполни его, – усмехнулся репетитор, стреляя. Боли от пули не было, по телу разливался огонь, топя лёд, наполняя энергией. Сила била через край, во лбу вспыхнула супернова. Перед глазами возникло чистое голубое небо. Где-то сзади как будто светило солнце, но ощущалось оно как чистое пламя. Тсуна повернул голову в сторону источника жара. В том направлении стоял его репетитор, все ещё держащий в руке пистолет. Эйфория накрыла всё тело, появилось ощущение полёта – как будто голову накачали гелием, и теперь Тсуна улетит вверх, как воздушный шарик. Улетит туда, где не будет школы, учителя, криков, побоев... «Нужно только дать импульс», – пронеслось в его голове. «Какого чёрта он спокоен и улыбается?! Эффект от пули должен быть прямо противоположный!» – Реборн замер в нерешительности. Подойдя вплотную, Савада поднял голову, пристально смотря в глаза своему учителю. — Спасибо. Резким движением головы он ударил учителя в нос и, пока тот не успел среагировать, вырвал у него пистолет. В нос ударил запах пороха. Во рту возник мерзкий привкус, нет, не крови – металла вперемешку с машинным маслом. Реборн рассеянно смотрел на фонтан крови, заливший траву. Огонь погас. Савада Тсунаеши был мёртв. — Какая ирония, – тихо усмехнулся Реборн, доставая из пачки сигарету. «Предсмертное желание оказалось посмертным»