almost three

Госпожа Ким кричит не подходить к её сыну, и Юнги слушается. Не подходит. Смотрит издалека — точно сталкер, грустно улыбаясь собственному сравнению, а между пальцев тлеет окурок. Господин Ким угрожает месяцем исправительных работ в порту, если узнаёт, что он подходит к его сыну ближе чем на десять метров, и Юнги почему-то верит. Предпочитает не рисковать. Запах рыбы он на дух не переносит, поэтому взглядом провожает через панорамное окно кофейни, куда в спешке забежал, боясь быть замеченным. Сокджин, он же брат-защитник, написывает ему стабильно три раза в неделю, обычно в те дни, когда младший на клубных занятиях задерживается, любезно напоминая через какое отверстие ему в глотку что-то подручное затолкают. Вот ему Юнги не верит, но судорожно топчет наполовину скуренную сигарету, натягивая на голову капюшон, и едва не бежит, завидев выбегающего со школы растрёпанного парнишку. Юнги думает, что это стрёмно, вот так зацикливаться на ком-то, когда сессия на носу. Зацикливаться на ком-то в принципе не очень, особенно если этот «кто-то» младше на четыре года и ещё в школе учится. К конспектам он так и не притрагивается, привычно листая галерею на разбитом телефоне, периодически делая особо глубокие тяги, чтобы до головокружения и странной легкости в мышцах. Блять. Как он умудрился так встрять? На телефон приходит уведомление о новом сообщении, которые он не открывает, чтобы его мальчик не переживал, увидев, что всё просто остаётся без ответа. Грёбанные технологии. Из-за них приходится делать скриншоты с уведомлений и довольствоваться малым, вместо того, чтобы рыдать над старыми переписками точно девица с разбитым сердцем. Не суть важно, что у него всё цело. Юнги кажется, он сходит с ума. — Прости, прости, прости меня, — шепчет, глотая крик, крепко зажмурившись, чтобы без слёз. Какой же он придурок, конченный идиот, не заслуживающий счастья, свалившегося на голову, которое он так восхитительно проебал. Красочно и с фанфарами. Не будь он месяц назад таким трусом, каким и остаётся, хвати ему смелости поставить всех перед фактом, что ему с высокой колокольни на любое мнение об их отношениях, возможно, не подкуривал бы сейчас третью, едва совладая с дрожащими пальцами. А его Тэхену точно не пришлось бы писать: «не оставляй меня». Кто-то бы точно страдал, но Юнги до чертиков влюблённый эгоист: ему поебать на всех, кто не Тэхен. И от этого ещё больней. Он так хочет написать, что никогда, ни при каких обстоятельствах, но вот они здесь, где Юнги уже это сделал. Оставил. — Отпустил. Оставил. Толкнул, оставив впереди, вместо того, чтобы заслонить собой, когда это было нужно больше всего. «прости, что докучаю. не кури слишком много и не забывай кушать» — Блять, нет, — кричит он на уведомление, будто это поможет. Сообщений больше не следует, Юнги хочет оторвать себе руки, раз уж пользоваться ими он так и не научился. Он гуляет лекцию, а за ней и пару, наблюдая за соревнованиями по стрельбе из лука старших школ. Его мальчик участвует. Его родители и брат — группа поддержки, которая словно не замечает пропитанный кровью пластырь на пальце. Порыв сорваться и утащить Тэхена за собой Юнги душит на корню, вцепляясь пальцами в лавочку. Во время церемонии открытия он смотрит на покрасневшие глаза в паре десятков метров от него. В груди всё сжимается, хочется закурить, но в кармане пачка пустая. Тэхен во втором заходе, стоит третьим и совсем не нервничает, в отличие от самого Юнги. Он тихо шепчет, желая удачи, и не моргает. Ждёт. На первом кругу стрела попадает в третий круг мишени. На втором лопается тетива, мишень даже не задета, но Юнги срать на все эти соревнования. Тэхену, кажется, тоже. Он подрывается с места, ошалелыми глазами наблюдая за стрелком, что тихо извиняется, передавая лук для смены. Его пальцы в крови, которые кто-то спешно вытирает салфетками, а Юнги срочно, срочно нужно покурить, иначе он сделает какую-то импульсивную херню, о которой будет жалеть до конца своих дней. Ну или наоборот… Он выходит за пределы зоны соревнований и только тогда вспоминает, что сигареты закончились. Пустая смятая пачка летит в урну. Юнги тяжело дышит, запрокинув голову, а перед глазами не чистое весеннее небо, а опухшие любимые глаза и синяки под ними. Сигарет нет — можно и поплакать. — Чувак, всё в порядке? — безразличный тонкий голосок звучит словно через вату, но Юнги оборачивается в надежде, что у незнакомца будет закурить. И, конечно же, этот незнакомец менеджер клуба Тэхена и у него в руках пакет с жестяными баночками, судя по звуку. — А похоже? — усмехается в ответ Юнги, собирая себя обратно. Он намеревается уже уйти, но парень уже стоит перед ним, заискивающе вглядываясь в глаза. — Я тебя где-то видел, — выдаёт спустя несколько секунд, кивая собственным мыслям, совсем не обращая внимания на незаинтересованного в его умозаключениях студента. — Ты случайно не знаешь Ким Тэхёна? У него ещё батя — коп. Ну конечно он его, блять, знает, с хрена ли ему ещё ходить на школьные соревнования по стрельбе из лука?! Хотя откуда это должен знать менеджер, о котором он сам в курсе лишь благодаря Тэхену и общей фотографии клуба. — Виделись, — осевшим голосом бросает Юнги, нервно дергая головой. Эта беспомощность перед именем бесит, хотя и чуточку меньше, чем собственная. — Точно-точно, ты забирал его после занятий! — слишком уж радостно вскрикивает парень, или это Юнги в голове всё автоматически гиперболизирует, чтобы раздражало сильнее и кулаки зачесались. Он мычит в ответ, разворачиваясь в противоположную сторону, намыливаясь свалить домой. И уходит, стараясь не думать, что увидел в пакете баночку с любимым лимонадом его мальчика. По пути он покупает таких упаковку, напрочь забыв о нужде в никотине. Этим вечером он пьёт напиток и опять листает галерею совместных фотографий, представляя, как однажды его сердце просто остановится от очередного «я скучаю», пришедшего под полночь. Когда Юнги понимает, что не может, не выдержит, уже прошло почти три месяца. Он стоит у ворот школы, устало прислонившись к оградке, и чувствует страх, которого никогда не испытывал. В голове тысячи мыслей, и ни одной одновременно. Строгий голос отца Тэхена, раз за разом повторяющий, что он испортит его сыну жизнь — единственное, что слышно предельно чётко, наравне с поющим колыбель бархатным голосом. Вот так стоять, убеждая себя, что он сможет подойти и заговорить после огромного количества времени игнорирования, для него не впервой и даже не в-десятый. Сейчас, кстати, он снова готов сбежать, как последний трус и мудак. Блять, какой же он придурок, вот так заявляться, словно ни в чем не бывало. Ушёл без объяснений — вернулся без предупреждений. Ничем хорошим это не закончится, даже если Тэхен всё ещё пишет ночами, хотя уже меньше. Наверное, номер Юнги стал для него чем-то вроде дневника. Он больше не надеялся получить ответ, и от этого становилось ещё хуже. — Что же я делаю, — выдыхает старший, пряча руки в карманах джинс. Он разворачивается, идёт вдоль улицы и видит машину брата Тэхена. Иронично усмехаясь, что его по-прежнему привозят и забирают с учебы, и это всё из-за него, Юнги достаёт с кармана зажигалку. Серый автомобиль останавливается рядом, но Мин даже не удивляется, спокойно подкуривая сигарету. Как-то слишком много он стал курить, за последние недели попыток заговорить так особенно. — Сядь, — рычит в открытое окно Сокджин, нервно постукивая пальцами по рулю. — Что, прям здесь? — затягиваясь, пытается пошутить Юнги, но голос от долгого молчания предательски срывается. — В машину, придурок, — вынужденное уточнение, и клубы едкого дыма заполняют салон. С места они не двигаются больше минуты, столько же и молчат. Джин кривится от запаха и явно хочет разбить ему лицо о лобовое стекло, но чего-то ждёт. Слова подбирает, наверное. — Я не подходил к нему, — всё же говорит Юнги. — Не смог. — Хватит уже, — нервно зачесав пятернёй волосы, водитель приспускает окно со своей стороны, чтобы выветрить вонь. — Оставь его. — Я уже, — горький смешок, заставляет поёжиться и Юнги тоже, слишком мерзко звучит. — Если это всё, то я пошёл. Он рывком открывает дверь, не понимая, зачем Сокджину понадобилось добить этот последний гвоздь в его крышку гроба, раздраженно бросая под ноги окурок. — Скажи это ему. Скажи, что бросаешь его, — видимо тот гвоздь был предпоследними. Юнги смотрит как на врага народа, в глазах плещется необъятная злость и печаль, но выдавить что-нибудь язвительное в ответ не получается. Ком в горле словно корни пустил за эти несчастные секунды, врастаясь в гортань, и ни проглотить, ни выплюнуть. Голова взрывается гулом, тысячами матов, но Джин ждать, пока его пошлют, не собирается. С рёвом мотора, он срывается с места, чтобы проехать сотню метров к воротам школы. Юнги пытается зажечь зажигалку, но та, как назло, не работает, за что и летит на проезжую часть. Треск раздаётся за его спиной меньше чем за минуту. У него внутри трещит точно так же, словно кто-то по осколкам топчется, намереваясь растереть всё в порошок. Глаза давят слёзы, он идёт широким шагом и понять не может: то ли кого-нибудь убить хочется, то ли быть убитым. Нет-нет-нет, никогда, даже если от этого будет зависеть его жизнь, он не скажет ничего подобного человеку, который для него и солнце, и луну, и небо может заменить. Он может не подходить, не попадать в поле зрения, игнорировать, даже если для этого приходится ломать себя. Может поверить, что без него Тэхену будет лучше, что родители хотят для своего сына счастливого будущего без лишнего балласта в роли «бесперспективного студентишки ещё и с тонной вредных привычек». Он может что угодно, лишь бы его мальчик был счастлив, даже если он сам от тоски загибается, но не произнести нечто лживое вроде «я не хочу быть с тобой» или «я больше не люблю тебя». Говорить нечто подобное придётся, если бы он решил послушаться Сокджина. У него просто не повернётся язык, да и пальцы откажутся писать. Он не сделает ничего, что лишит его возможности вернуть Тэхена. Проходит меньше часа, как ему приходит новое сообщение, и Юнги впервые не понимает, что испытывает. Страх перемешался с радостью и облегчением, тысячи красок слились в одну. «если ты мне не объяснишь, какого хера делал в машине моего брата, клянусь богом, я блять надумаю невообразимый пиздец, от которого ты до конца жизни не отмоешься.» Впервые за эти почти три месяца под сообщением Тэхена появляются галочки, что его прочитали, и у Юнги от этого улыбка на лице расцветает. В груди жмёт, трудно дышать, голова пустая, там торжественные фанфары и похоронный марш слились в одной симфонии, а пальцы словно сами по себе живут — в первую очередь извиняются, не давая жалкому человеку времени для раздумий. Юнги приходит в себя, когда видит название кафе напротив школы младшего, где он за прошедшее время стал едва не постоянным посетителем. Они говорили недолго, буквально парой сообщений обменялись, но студенту словно крылья кто-то пришил. Он кусал от чего-то дрожащие губы, крепко зажмурив слезящиеся глаза, откидывая на кровать телефон. Не в силах поверить, что завтра состоится реальная встреча, лицом к лицу, и он услышит родной голос, Юнги сел на пол рядом с окном, обдумывая всевозможные варианты развития завтрашнего дня. Знал бы кто, насколько это страшно. Знал бы кто, насколько это волнительно. Вот только, чем всё закончится, не знает никто. И от этого спирает дыхание, точно в лёгких вода не даёт дышать, конечности от неопределенности немеют. Он совершенно без понятия, что и с какой целью делать, но гори всё синим пламенем, если посмеет в очередной раз всё проебать. Желание наконец посмотреть в глаза-карамельки, увидеть улыбку широкую, искреннюю, прикоснуться к солнцем поцелованной коже било вдребезги все доводы, почему не стоит встречаться, «рушить жизнь» Тэхену. Хотелось разбить нос себе прежнему, тому, кто так быстро согласился с собственной никчемностью и патогенностью для любимого человека; тому, кто месяц боялся подойти и всё исправить, объясниться; тому, кто проебался и в итоге не сделал первый шаг. У Юнги мысли вихрем путаются, не давая уснуть всю ночь, бросая сознание из крайности в крайность, заставляя переживать все существующие эмоции друг за другом в разных комбинациях и выматывая не хуже бессонных ночей перед сессией. Весь день на нервах, и он раньше назначенного времени сидит в кафе перед остывшим кофе, ломая зубочистки одну за другой, точно невротик перед первым свиданием. Он неожиданно осознал, что всё может закончится окончательной ссорой, и ничего его не спасёт. Да и сама встреча не состоялась, если бы не взбесившийся старшеклассник. Может, Тэхен и не хотел ничего от него, кроме объяснений? Может, он хочет послать его и запретить приближаться к своей семье? Тогда у него случится дежавю… Спонтанность и быстрое развитие начинали пугать сильнее с каждой сломанной зубочисткой: могло произойти что угодно, но он бы принял любое решение Тэхена. Страх, снова этот подлый маленький ребёнок с жутким смехом, который не покидает цель засадить как можно больше булавок, кнопок, канцелярских ножей в спину неуверенного студента. Всё было слишком странно, но вот за окном видно Тэхена в его привычном школьном пиджаке, на плече висит сумка, а немного отросшие волосы немного покрутились на концах. Удивительно, как быстро голова опустела, стоило увидеть лицо человека, за которым скучал, так сильно скучал, что дар речи при встречи теряешь. Парень замечает его сразу, подходя к столику, садится на противоположную сторону и точно так же не моргает, пялится в открытую, цепляя любое изменение. Юнги знает, у него синяки под глазами жуткие, в частности от бессонной ночи, царапина под бровью, и он даже немного надеется, что Тэхен начнёт волноваться. Хотя бы немного. И ему совсем не важно знать, что у школьника руки под столом задрожали и слёзы защипали просто от его присутствия, без учёта откровенно печального вида. Сам Тэхен, черт, вот он точно заставлял волноваться. Юнги как никогда хотелось прижать младшего к себе, успокоить и закрыться вместе в комнате с кучей еды и фильмами. Привычная смуглая кожа отдавала белизной, что навряд ли заметно кому-то, кроме самого Юнги, скулы стали острее, а с под расстёгнутой белой рубашки острые ключицы будто норовили прорезаться сквозь кожу. Из глотки рвались извинения, мольба простить идиота, но он боялся банально разрыдаться. Голос бы точно сорвался, неуверенной тихой волной расходясь над их укромным уголком. Тэхен молчал по той же причине, подошедшей официантке он едва слышно пробурчал что-то. Обслуживающая девушка улыбнулась, взглядом желая удачи, и меньше, чем через минуту, поднесла стакан воды со льдом для обоих. — Так, — начал всё же младший, но голос предсказуемо задрожал. Юнги не дал ему продолжить, неожиданно набравшись решимости. В голове не было ни одной здравой мысли, кроме кричащего приказа не молчать. — Прости, — не в силах поддерживать зрительный контакт, он опустил голову на горстку щепок, чему-то иронично усмехнулся. Одного извинения определённо не хватило для его собственного спокойствия, но раздражать вечными «мне жаль», «извини», «прости» хотелось намного меньше, чем задобрить совесть. — Я понимаю, что должен был сказать это намного, намного раньше, а лучше вообще не допускать всему зайти так далеко. — Что тебе говорил Сокджин-хён? — прочистив горло, он словно вынудил поднять старшего голову, вглядеться в любимые до судорог глаза. — Слушай, это не важно, я... — Нет, это важно, Юнги! Моя семья ни разу не подарок и, судя по всему, успели и тебе мозги промыть! Да если бы не запах сигарет и собачка с твоей куртки, которую нашёл на сиденье, я так бы и дальше не понимал, какого хрена происходит! — голос срывался, Юнги ловил каждое слово, от досады кусая нижнюю губу. Это он виноват, он и никто другой. Это он не рассказал, принял в одиночку решение. Это он заставил своего мальчика теряться в догадках, надумывать невесть что, переживать. — Джин не признался, что ты был в машине, поэтому расскажи, расскажи мне всё, прошу тебя. Я больше не смогу терпеть эту недосказанность. — Прости, я хотел, чтобы ты начал новую жизнь, без меня и ненужных проблем в нынешнем и будущем. Ты заслуживаешь быть счастливым, понимаешь? Это всё, о чем я думал. — Вот что они тебе сказали, да? Что с тобой меня ждёт только всё самое худшее? — выдохнул школьник, устало загладив челку назад. — Мне стоило сразу об этом догадаться. — Я действительно жалею, что нарочно игнорировал, избегал тебя. Мне казалось, ты так быстрее возненавидишь меня, оставишь в прошлом, но произнести вслух не мог. я не мог лгать тебе, никогда не мог. — Тогда тебе не стоило каждый день бродить рядом со школой, — грустно усмехнулся, наклонив голову, руками зарываясь в волосы, оперевшись на стол локтями. — Попробуй тут забыть, когда только тебя и замечаю. Даже местами с Чимином поменялся, чтобы рядом с окном сидеть. — Господи, — тихо посмеялся Юнги, борясь с желанием взять за руку парня напротив. — Мне казалось, что это максимально скрытно. — Ага, особенно когда ты убегаешь, стоит зазвенеть звонку, — улыбается Тэхен. Выдержав небольшую паузу, словно собирая разбитую серьезность по осколкам, он продолжил: — первую неделю, я действительно верил, что ты сбежал. Успел даже немного возненавидеть., а потом заметил тебя, а после и окурки на месте где ты стоял, и всё как ветром сдуло. Я просто знал, что что-то случилось и мне нужно немного подождать. Знал, что ты всегда рядом, и не мог заставить себя забыть о тебе. — Блять, — бубнит старший, кусая губу, выискивая родные глаза, чтобы увидеть хоть какой-то призыв к действиям. Чтобы быть уверенным, что ему по носу не заедут за «не такое» прикосновение. Руки уже чесались, если честно, но младший упорно дырявил взглядом стол. — После того, как сдам экзамены, я собирался съехать от родителей, тебе не придётся с ними видеться, да и я поговорю с ними, чтобы не лезли в наши отношения, и, — он замолкает, почувствовав, как рядом с ним прогибается диванчик, а руку крепко сжимает бледная ладонь. Глаза моментально щиплет. Он поднимает голову, едва не столкнувшись лбами с Юнги, и растерянно смотрит. От этого взгляда любой страх растворяется, как кристаллы сахара в горячем чае. Старший другой рукой крепко к себе за плечи обнимает, утыкаясь носом в шею, размеренно дыша позабытым запахом. Улыбка сама по себе растягивается, когда любимый человек лишь ближе прижимается, успокаиваясь. — Я сам поговорю с твоими родными, давно уже пора. Мне жаль, что не сделал этого с самого начала, — через несколько минут наслаждения теплом, тихо шепчет Юнги. — Можно мне вернуться? — Так ты и не уходил, — смеётся в ответ, щекоча влажными от слез ресницами плечо. — Не для меня.