Агония

Ярко и долго, я река, котора- Я в огне, не подходи ко мне.

Даби притягивает взгляд – как притягивает против воли всякое необычное или опасное. Всякое уродство, добавляет мысленно Ястреб, медленно скользя глазами по мёртвой коже, обтянувшей худое лицо. Говорят – скулы такие острые, что о них можно порезаться. О скулы Даби можно обжечься. О всего Даби можно обжечься, даже если просто смотришь на него издали. Словно взгляд, скользя, высекает из него синие искры. Подойти же ближе так и вовсе рискнёт разве что суицидник или псих. Уж не по этим ли качествам отбирают двойных агентов? Ястреб улыбается краешком рта. Ему на ум приходят сравнения про мотылька и лампу, про Икара и солнце, только Даби не солнце, Даби – огненная река в глубинах ада, омывающая давно мертвые берега и сжигающая души скитающихся по ним грешников, и даже искры от её волн способны прожечь его крылья насквозь, но Ястреб всё равно кружится, следуя за её течением. Река – опасна и прекрасна одновременно, и кто знает, ведь безопаснее и тише всего – в центре бури, в глазе урагана, быть может, нырнув в самую глубь реки, он окажется в таком же тихом и безопасном месте, пока река будет с рёвом нести свои огненные воды, сжигая всех и вся, кроме него самого? Только вот пока Даби пускать его ближе отказывается наотрез. Смотрит с тенью недовольства в бесстрастном взгляде, уходит от дружеского похлопывания по плечу, вспыхивает – в прямом смысле, заставляя отдёргивать руки и тушить загоревшиеся перчатки, бросает спокойно «Не подходи», стоит только Ястребу сделать шаг. Искры опаляют крылья, стоит только спуститься чуть ниже. Нормальный бы давно отпрянул и перестал пытаться приблизиться, но по критерию нормальности двойных агентов не отбирают уж точно. Ястребу интересно. Ястребу любопытно. В конце концов, должен же он втереться ко всем, даже самым непробиваемым, в доверие? Даби говорит: «Не подходи». Ястреб улыбается и шагает ещё ближе.

Легки движения реки, крушени- Я огонь, ты не играй со мной.

Даже его движения притягивают взгляд. Даби двигается, словно поток огня, по воле случая заключённый в тесном пространстве, то перетекает с места на место, неторопливо и плавно, то мечется и рвётся, как языки пламени, то спокоен и ленив, как воды реки в штиль. Штиль обманчив и беспощаден. Корабли дружбы, терпеливо запускаемые Ястребом, терпят крушение из раза в раз, и щепки сжигает синее пламя. Он притягательный, на самом деле, Даби. Привлекательный. Во всех смыслах – и красивый, и влечёт к нему со страшной силой, что нельзя противиться, даже если хотелось бы. Когда понимаешь, что мертвая кожа, шрамы и скобы – не занавес, а часть декораций, когда приучаешься смотреть не несмотря на шрамы, а вместе с ними – да, красивый. Вполне можно любоваться на досуге. Ястреб искренне любуется, но этого же мало. Заглянуть бы за шрамы, заглянуть бы сквозь них, за декорации, пройти за кулисы и узнать всю предысторию этого спектакля на одну роль. Что же там, что же, что же? Даби – един во всех лицах, и главная звезда, и сценарист, и режиссёр, и охранник своего маленького театра одного актёра. За кулисы не пускает, не помогают ни щенячьи глазки, ни широкая улыбка. Не подходи. Не подходи. Не подходи. – Не подлетай так близко, птичка, – почти что ласково говорит он, глядя Ястребу в глаза. Рука, сжимающая горло, чувствуется даже будто бы нежно, но сказать всё равно ничего не позволяет. – Обожжёшь крылышки, что ты такое будешь без своего неба? Ястреб сглатывает осторожно, не отводя совсем не испуганного взгляда. Рука на горле прижимается крепче. – Не играй с огнём, птичка. Не играй со мной. И отпускает, почти-что-бережно проведя напоследок пальцами по коже. Ястреб смотрит ему вслед, на то, как вспыхивают и гаснут синие искры на кончиках пальцев. Ему тоже хочется однажды удержать огонь голыми руками. Чтобы не обжигало, а грело. Так хочется. Он ведь должен стать своим в Лиге.

Агония, огонь и я, С огнём мы играем вдвоём.

Пламя греть ладони упрямо отказывается. Рвётся из них, обжигая пальцы, Ястреб дует на них раздосадованно, косясь на невозмутимо отряхивающего плащ Даби. Пироман же. Оба они – пироманы, только Ястреб жжёт себя, а Даби предпочитает сжигать других. Заживо. Он роняет эту мысль как-то в компании Тоги и Твайса, в полушутку жалуясь на упёртость некоторых личностей, не желающих идти навстречу дружеским объятиям, но Тога качает головой и вертит из стороны в сторону зажатым в пальцах изящным кинжалом. – Даби тоже жжёт себя, – говорит она. – Жжёт, – серьёзно подтверждает Твайс, тут же вскидываясь: – Разве жжёт? Ястреб наклоняет голову к плечу. – Ты о его шрамах, Тога-чан? Тога прокручивает между пальцами кинжал и, не глядя, плавным движением кисти посылает его куда-то в сторону. – Не совсем, – улыбается она. Кинжал втыкается точно в середину большого обгорелого пятна на обоях.

* * *

Даби жжёт себя и впрямь. В буквальном смысле жжёт – Ястреб замирает на месте, поднявшись как-то раз на крышу после удивительно скучного дня. Даби сидит на краю, скинув плащ, и руки его объяты синим пламенем. Ему больно. Ему больно, это видно – по капелькам пота на висках, по плотно стиснутой челюсти, по прерывистому, тщательно контролируемому дыханию, по прорезавшей переносицу глубокой морщинке. Даби сидит на краю крыши и жжёт себя заживо. Пахнет палёной кожей. Ястреб впервые не рискует подойти к нему ближе.

* * *

Наутро Даби больно по-прежнему. Он то и дело невольно водит плечами, словно стараясь избежать прикосновения накинутого – не надетого даже – плаща. Выглядывающие из-под краёв мёртвые запястья кажутся налившимися сизой кровью, и скобы испачканы плохо оттёртой чёрной копотью. Весь он – словно натянутая до боли струна. – И кто же из нас двоих с огнём играет? – интересуется Ястреб, приваливаясь к стене рядом с ним. Осторожно, чтобы не задеть крылом. Даби косится на него и усмехается. – Что ж, вероятно, оба. Он лениво отходит в сторону – Ястреб тянется за ним, хочет по привычке положить – попытаться положить – руку ему на плечо, но в последнюю минуту вспоминает, что сейчас уж точно лучше не пытаться, и, спохватившись, меняет курс, опуская ладонь Даби на макушку. Неловко треплет, приподнимаясь на цыпочки – высокий, зараза, не достанешь толком. И оставляет ладонь так, зарывшись пальцами в жёсткие волосы. Замерший на секунду Даби закатывает глаза и фыркает, выныривая из-под его руки, но не говорит «Не подходи», когда Ястреб снова пристраивается рядом. Ястреб улыбается довольно, сжимая за спиной руку в кулак. Теплое покалывание на коже. Как будто бы на одну секунду ему и впрямь удалось обуздать в ладонях пламя.

Агония, огонь и я, Играем вдвоём.

Даби жжёт себя довольно часто. Сейчас, когда Ястреб знает, на что нужно обращать внимание, он то и дело застаёт его – на той же крыше, в пустых комнатах, в укромных уголках. На мёртвой коже, облизывая шрамы, танцует синее пламя и отражается в таких же синих глазах. Когда Ястреб, заплутав в неизученных ещё толком бесконечных коридорах базы, заглядывает в одну из попавшихся комнат, надеясь найти ориентир, но вместо этого в очередной раз находит сидящего на подоконнике, окутанного пламенем Даби, он кусает губу и прикрывает тихо дверь. С этой стороны. Шаги по пыльному полу звучат мягко и глухо, Даби не вздрагивает даже, не отрывает от пламени расширившихся, застывших глаз – хотя само пламя на какой-то миг, пока Ястреб входит в комнату, собирается одной целой, опасной, направленной волной, прежде чем снова рассыпаться на сотни язычков по коже. С огнём играют. Оба. Ястреб опускается на пол перед ним, подбирая под себя ноги. Крылья стелются по пыли, мешая красное с комковатым серым. Они безмолвно смотрят на танец пламени, наверное, почти целую минуту, прежде чем Ястреб подаёт голос. – Неужели тебе не больно? Ему больно – это всё так же видно. Но Ястребу важно услышать. Даби медленно разлепляет словно спёкшиеся губы. – Больно, – он чуть двигает кистью, и сорвавшийся с пальцев новый синий лепесток с готовностью вплетается в огненный рисунок. Как будто подбросил ветки в костёр, ха. – Мне всегда больно, птичка. В этом и суть. Ястреб приподнимает брови. – Всегда? – А что? – лениво интересуется Даби. Лениво и бесстрастно – впору сомневаться, что больно и впрямь, но Ястреб же всё равно видит. – Странно просто, – Ястреб вытягивает ноги, перехватывая себя под коленями. – Никогда не видел, чтобы ты принимал что-нибудь. А я наблюдательный. – Я похож на наркомана? – Ты похож на человека, которого сожгли заживо, а потом не потрудились даже толком подлечить. У тебя кожа держится на честном слове и скобах, да даже и так отслаивается, кровь идёт то и дело, и пахнешь ты, – Ястреб поднимает взгляд и готов поклясться прямо тут и здесь, что в синих спокойных глазах напротив мелькает краешек усмешки, – как подпалённая кожаная подушка. Честно? Я был уверен, что ты сидишь на чём-то. Постоянно. Куришь. Глотаешь. Колешься, может быть даже. Тут любой бы на что-нибудь подсел. Особенно если тебе больно всегда. – Мне больно, – кивает, соглашаясь, Даби. – И я горел заживо, в этом ты прав, птенчик. – Но?.. – Без «но», – он мотает головой. – Это всё, что тебе нужно знать. Комната погружается в молчание. Ястреб ждёт ещё одну – почти целую – минуту, прежде чем подняться на ноги. Он тянет руку к танцующему пламени и осторожно касается его кончиками пальцев. Боль пронзает, кажется, не только пальцы, но и всё тело, кожа наливается мучительно-красным, но он не вздрагивает и не отдёргивает с криком руку – обжечься серьёзно он всё равно не успевает. Даби тушит пламя почти сразу же. Смотрится сюрреалистично даже – огонь, только что безжалостно пожиравший руку, в одну секунду, послушно присмирев, втягивается в кожу. Ястреб задумчиво дует на обожжённые пальцы. – Больно, – сообщает он, поднимая на Даби глаза. Даби смотрит на него – и уголки губ его вздрагивают. – И мне.

Ноты в эфире, я и ты – в четыре Руки, мы стали так близки.

Это одержимость, которую больше нельзя прикрыть намерением просто закрепиться, стать своим в Лиге. Он хочет узнать Даби так сильно, что изнутри его сводит нетерпеливой судорогой. Его жжёт изнутри. Даби пускает его буквально на миллиметры под свою маску, раздвигая всё более частыми улыбками пыльный занавес, и Ястребу почти страшно оттого, какой восторг это вызывает. Нездоровый, как минимум. Сравнение с мотыльком и лампой, с Икаром и солнцем больше не кажутся такими уж забавными. Он буквально чувствует, как распадаются пеплом перья, как зависает он в пространстве, рискуя в любой момент потерять баланс и камнем рухнуть вниз. В жерло огненной реки. Но пока он ещё в воздухе, он летит, протягивая руку к обжигающим лучам. Он близко, как никто и никогда. Это пьянит больше, чем всё прочее. – Сам же сказал, что тебе больно. Зачем тебе это? Закономерность заметить несложно, но требуется немало времени. Если день выдаётся спокойным, если ничего не случается, и никуда не приходится рваться и бежать, оставляя по пути прах и пепел, то Даби скидывает плащ и пускает пламя по коже. В последнее время он даже не дожидается, пока Ястреб уйдёт. На деле это скорее всего потому, что Даби знает – смысла прятаться нет, Ястреб всё равно вернётся. Ястреб позволяет себе считать, что это оттого, что он стал ближе. Восторг этого действительно нездоровый. Даби молчит. Ястреб терпеливо ждёт. – Когда тебе больно, – наконец произносит он, – если ты чувствуешь боль, значит, ты жив. Ястреб хмурит брови. – Но ты и так не мёртв. Даби усмехается. Широко, растягивая губы. Без малейшей, даже крошечной капельки веселья. – Я был мёртв, птичка. И я не хочу умирать снова. Ястреб недоумевает так откровенно, что Даби смеётся в голос. – Там, за гранью, птичка, нет ни рая, ни ада. Ни эдемского сада, ни огненной бездны, ни белого света в конце тоннеля. Там лишь пустота. И ты плывёшь в этой пустоте, не ощущая ничего. Ни себя, ни окружающего мира. Вокруг тебя ничто, и сам ты – ничто. Тебя нет. Но странным образом ты это осознаёшь. Пламя на его руках подёргивается мелкой дрожью. – Не знаю, сколько я там пробыл, времени там не существует, но, – Даби наклоняет голову, и пламя следует его движению. По виску стекает капля пота. – Но каждую секунду перед тем, как попасть в пустоту, я испытывал боль, и она была первым, что я почувствовал, когда вернулся. И именно поэтому – не потому что я это видел и не потому что мне так сказали – я понял, что действительно снова жив. Ястреб облизывает пересохшие губы. – Знаешь, – Даби бросает на него быстрый взгляд, – в какой-то степени ты прав. Нормальный – в условных рамках нормальный – подсел бы на что-нибудь. Кололся бы. Курил. Курил и кололся одновременно, потому что боль постоянная, и ты сходишь от этого с ума, но стоит только её заглушить, – Даби делает губами беззвучное «пуф», – и ты сходишь с ума уже потому, что думаешь, что снова вернулся в пустоту. Так что я вне даже условных рамок нормальности, птичка. Лучше чувствовать что-то, чем снова не чувствовать ничего. – Но, – голос хрипит, и Ястреб откашливается, – но зачем жечь себя, если боль постоянная и так? Даби поджимает губы. – В этом и проблема, птичка, – говорит он как будто бы даже с жалостью. – К постоянству, каким бы оно ни было, рано или поздно привыкаешь. Как к фоновому шуму за окном, как к шуму машин – мы ведь иногда его не слышим даже, потому что он для нас постоянен. Когда не слышно мой фоновый шум, я прибавляю громкость. Пламя, повинуясь движению пальцев, взлетает почти что к потолку. С губ Даби срывается слабый стон. – Мне больно, – говорит он, глотая короткие вздохи. – Мне больно, птичка, и я жив. – И нет другого способа? – почти что шепчет Ястреб. Он сидит в нескольких шагах от Даби, и ему всё равно обжигает лицо. Пламя гаснет. Даби несколько секунд держит перед собой подрагивающие, налившиеся кровью руки, и затем медленно их опускает. – Нет.

С тобою спорим, кто кого поборет, Ты меня, а может, я тебя?

Ты не должен на этом зацикливаться, говорит себе Ястреб. Это же Лига, тут у всех мозги наизнанку – у некоторых даже в буквальном смысле, так зачем тебе Даби и его тараканы? Ты не должен. В этом попросту нет смысла. В груди всё равно болезненно ноет каждый раз, когда он видит на руках Даби свежие ожоги. – Неужели нет другого способа? – задумчиво тянет он, разглядывая мечущиеся по потолку и стенам синие блики. – Читать вслух. Считать пальцы. Чувствовать... не боль, но просто прикосновения к чему-то? Даже если неприятные? Даби смеётся. На этот раз – даже немного весело. – Ты такой наивный, птенчик. Наивный и чистый. Даже мило. Ястреб корчит в ответ рожицы. Даби смеётся громче. – Только дело в том, что вот этому, – он приставляет палец к виску на манер пистолета, – плевать на прикосновения, птенчик. Оно сдохло слишком давно, чтобы покупаться на такую мелочь. Палец резко дёргается у виска. – Я ведь уже сказал, – говорит Даби теперь уже как-то устало, опуская руку и отводя взгляд к стене. – Я вернулся к жизни, чувствуя боль. И это единственное, чему я доверяю. Ястреб дёргает уголком губ. Даби вскидывает брови. – Не нравится? – он поднимает руки выше, вытягивая их перед собой. – Так не смотри. Я не держу. «Держишь», хочет сказать Ястреб. И не двигается с места.

* * *

Он не оставляет попыток стать ещё ближе. Лезет почти напролом, напористо и грубо – сложно не заметить. Даби замечает. – Комплекс героя, птенчик? – спрашивает он, растягиваясь на диване. Пальто перекинуто через спинку, руки – почти зажившие, но всё ещё надрывно-красные – скрещены на груди. – Хочешь вытащить и спасти? Ястреб зеркалит его позу, привалившись плечом к стене. – Жечь себя нихрена не здорово. Даби пожимает плечами и почти не морщится при этом. – Тут нет здоровых, птенчик, даже ты не исключение. Иначе бы тебя к нам не отправили. Ястреб привычно закатывает глаза словно на давно надоевшую и несмешную шутку, но за спиной неловко водит крыльями. Ему и впрямь не по себе, и он уже не понимает – действительно ли вытаскивает он Даби на поверхность, или это Даби утаскивает его за собой. Он думал, что не замочит даже кончиков перьев тут, в Лиге, он ведь умеет не привязываться к людям. И не привязался почти ни к кому – даже к в общем-то неплохим, вполне себе милым и предельно дружелюбным Тоге и Твайсу. Но его тянет к совершенно конченному психически маньяку-пироману. Совершенно конченный психический маньяк-пироман тянет его на самое дно. Ястребу кажется, что крылья его увязли по самое основание. Даби по-прежнему жжёт себя, когда дни выдаются слишком тихими, и его фоновый шум пропадает с радаров, но Ястреб прижимает однажды ладонь к обнажённой спине – кожа кажется странно прохладной по сравнению с раскалённым адом вокруг – и пламя медленно, словно нехотя и без приказа хозяина, тускнеет и гаснет. Они стоят так до тех пор, пока их не разыскивает Тога.

Агония, огонь и я, С огнём мы играем вдвоём.

Даби прижимает его к стене в коридоре, и в его волосах вспыхивают и гаснут синие искры. От куртки, которую он стискивает в пальцах, тонкой струйкой идёт дым. Синие глаза горят синим пламенем. Ястребу бы сейчас испугаться, но он лишь прячет упрямо лезущую на губы улыбку и надеется, что стук его сердца слышен Даби не так отчётливо, как ему самому. Наверное, прятать получается не очень, потому что Даби скалит зубы и с силой бьёт его о стену. Ястреб распластывает по ней крылья. – Что же ты не улетаешь, птичка? – шепчет Даби, наклоняясь к нему почти вплотную. – Обожгла пёрышки? А ведь я предупреждал не играть с огнём, ведь не сможешь больше летать. Синие глаза мечутся по его лицу. Прерывистое дыхание обжигает губы. Ястреб думает, что он может сейчас взлететь и без крыльев. – Ты забываешь кое-что, – шепчет он в ответ. – Я не один ведь тут с огнём играю. Целовать Даби – это как пускать пламя по собственной коже. Нижняя губа – мягкая и тонкая, почти неживая на ощупь. Верхняя – горячая и упругая, подрагивающая в ответ на прикосновения. Нижнюю хочется целовать так же мягко и бережно, как будто боясь надорвать тонкую кожу, в верхнюю же хочется вгрызаться до крови и зализывать, зализывать потом укусы. Ястреб целует их попеременно. Скоба под нижней губой слегка холодит язык. Он отстраняется, не почувствовав ответа. Даби так и стоит, нависнув над ним и стиснув в кулаках его куртку, и удивления в глазах столько, что оно почти вытеснило полыхавшее там раньше пламя. Острое, полное, живое удивление. Сдерживать улыбку больше нет сил. – Эй, – Ястреб медленно облизывает губы, и узкие зрачки напротив сразу же фокусируются на них. – Эй, – повторяет он, когда Даби всё же поднимает на него глаза – всё такие же удивлённые. – Не убегай. Я ведь уж точно не обожгу. Он тянется к его губам снова, целуя их неторопливо и вкрадчиво, словно показывая – он действительно не обжигает, он не кусается даже, просто целует, не бойся – он скользит языком ему в рот, находя горячий язык и странно прохладную полоску металла на нём. Тоже скоба? Тоже пирсинг? Ястреб обводит полоску языком, слегка поддевая кончиком – кажется, всё же пирсинг – и Даби, тяжело сглотнув, наконец целует его в ответ. Целовать Даби – это как пускать пламя по собственной коже. Чувствовать, как Даби целует тебя – это пускать пламя ещё и под вены. До сердца. Ястреб задыхается в его руках. Хочется вырваться и одновременно – остаться так навсегда. Губы печёт как после ожога – и больно, и приятно, сладко-мучительно, пронизывая до костей и оставаясь там. Хочется, чтобы это прекратилось. Хочется, чтобы это никогда, никогда не прекращалось. ...Когда они отпускают губы друг друга, у Даби блестят глаза и едва заметно розовеют краешки скул. Ястребу больше ничто не перекрывает доступ к кислороду. Но он по-прежнему задыхается. «Только дело в том, что вот этому плевать на прикосновения, птенчик. Оно сдохло слишком давно, чтобы покупаться на такую мелочь». О, так оно-то вполне себе живое. Ястреб откашливается и замечает с подрагивающей улыбкой, наклоняя голову к плечу: – Я и правда играю с огнём. Меня чуть не спалило заживо. На куртке – отчётливые, едва ли не до дыр прожжённые, отпечатки чужих ладоней. На губах, ему кажется – отчётливые ожоги от чужих губ. Даби отходит назад. Не отшатывается, уже хорошо – медленно отходит, всё ещё держа на весу руки ладонями вниз. Глаза. Блестят. Ястребу так хочется ещё раз потянуться следом. – В следующий раз, – хрипло произносит он, и Даби вскидывает голову, – когда почувствуешь себя мёртвым, попробуй жечь не себя. Даби, ничего не отвечая, скрывается за поворотом коридора. Ястреб снова приваливается к стенке, улыбаясь так, что сводит скулы. Ему хорошо, ему ненормально хорошо внутри, только губы всё ещё горят – то ли оттого, что он только что целовался с ходячим факелом, то ли оттого, что хочется ещё, и он снова и снова проводит по ним пальцами. То ли чтобы стереть обжигающие ощущения. То ли чтобы как можно глубже их впечатать. Интересно, чего хочется сейчас Даби.

Агония, огонь и я, Играем вдвоём.

Даби без лишних слов прижимает его всё в том же коридоре два дня спустя и целует, не дав Ястребу даже пошутить на эту тему. Это больно. Даби целует так, будто нарочно хочет причинить боль. Впивается в губы грубо и жадно, царапает скобами, кусает язык, сжимает рукой волосы у Ястреба на затылке в кулак – он определённо чувствует жар и запах чего-то палённого, себя самого, наверное – но не отстраняется. Это больно. Это восхитительно. Ещё восхитительней всё становится, когда Даби начинает успокаиваться. Губы двигаются уже не так дёргано и грубо, сжимающие волосы пальцы расслабляются и вплетаются в них вместо этого, заставляя колени задрожать от одного лишь ощущения, движения становятся увереннее и свободнее – как будто он убедился, что Ястреб не сбежит, и его у него не отнимут, и теперь – наконец – можно его не есть жадно, а распробовать. Пробует Даби так, что Ястреб бессильно хлопает крыльями, стараясь удержаться на ногах. В какой-то момент он ласкает его губы своими, медленно и неторопливо, прижимая Ястреба к себе – уже и не пробуя даже, смакуя – и его свободная рука, просто лежавшая до этого у Ястреба на поясе, осторожно скользит вверх, добираясь до крыльев, выглядывающих из прорезей на куртке. Пальцы гладят перья, обводят выступающие под ними косточки, а затем погружаются в не перья даже – мягкий красный пух у самого основания, зарываясь по самые ладони. Ястреб даже не пытается сдерживаться. Он стонет. «В следующий раз, когда почувствуешь себя мёртвым, попробуй жечь не себя», сказал он Даби. И, господи, да. Он сгорает сейчас заживо. Даби отстраняется, но не отпускает. Синие глаза блестят, на скулах снова пятна румянца, а верхняя губа и вовсе отливает едва ли не бордовым – Ястреб, вроде бы, цапнул его в отместку в самом начале, но клясться в этом сейчас не готов. Крепко прижимающееся к нему тело часто, быстро дышит, и так и зарывшиеся в перья и пух пальцы немного подрагивают. Даби выглядит прекрасно. – Выглядишь живым, – произносит Ястреб полушёпотом, выглядывая в расплывшемся едва ли не по всей радужке чёрном пятне зрачка своё крошечное отражение. Даби смотрит на него расширенными, сияющими глазами. И целует его снова.

* * *

Что-то бьёт по подоконнику снаружи. Мерно, тихо, быстро. Тук-тук-тук-тук. Кап-кап-кап-кап. «Заигрался, заигрался, заигрался», – бьётся в его голове в такт. «Доигрался», – падает гулкой, звонкой каплей сверху. Ястреб встаёт с кровати и подходит к окну. Отражение в нём смутное и расплывчатое. Отражение не передаёт растрёпанных волос и застывших глаз, отражение не передаёт ожог на подбородке и шее, отражение не передаёт распухших, тоже будто обожжённых губ и сумятицы глубоко внутри, отражение не передаёт раскинувшихся за спиной ярко-красных крыльев. И, возможно, в последнем отражение и право. Тук-тук-тук-тук. Кап-кап-кап-кап. За-иг-рал-ся. Доигрался. Проиграл. Чужое пламя всё-таки спалило крылья. Теперь уж точно – не улететь. Ястреб смотрит в своё отражение в оконном стекле. Смутное, расплывчатое, бескрылое. Слушает стук капель по подоконнику снаружи. Не-у-ле-теть, не-у-ле-теть. И не хочется.

Пара кружится, мне пора решиться, Мне куда – туда или туда?

Он и не думал даже, что в итоге выйдет так сложно. Идёт война. Об этом не говорят в новостях и не пишут в газетах, но она идёт, и звуки её далёких пока шагов понемногу сотрясают отдельные уголки страны. Когда она наконец ступит в город, придёт его черёд сделать свой шаг. Ястреб трёт уставшие глаза и щурится на тусклый монитор ноутбука. Предать Лигу будет легко. Намного легче, чем стоили ему попытки попасть сюда и монотонная работа над тем, чтобы стать здесь своим. Предать Лигу будет легко. Оставить Даби... с этим сложнее. А сложностей ведь вообще возникнуть было не должно. Ястреб захлопывает ноутбук и погружает комнату в темноту. Комиссия была в курсе его детства – ещё бы ей не быть. В курсе всех особенностей его поведения, его психологического портрета и прочей мелкой шелухи, которую наверняка собирали на каждого потенциального двойного агента. «– Тут нет здоровых, птенчик, даже ты не исключение. Иначе бы тебя к нам не отправили». Не то чтобы Даби был неправ, но. Его отправили сюда, потому что он умел самое важное – с лёгкостью входить в доверие к людям, не подпуская их при этом к себе. Иметь набор отмычек к чужим душам и наглухо запертую, бронированную свою. Как Даби умудрился пройти сквозь неё так, словно она была распахнута настежь? Как он сам мог заиграться настолько, что выдал ему от неё ключи? А Даби приходит всё чаще. Становится рядом с ним на собраниях, идёт вместе с ним на редкие сейчас миссии, просто находится рядом, даже если кажется, что его рядом нет – если позвать его негромко по имени, он обязательно отзовётся через паузу из какого-нибудь угла. Забавно, но он, кажется, пригрелся. Так долго жечь себя – и при этом мёрзнуть, ну надо же. Не жечь себя надо было, а греть. Ирония. Слышится короткий оборванный стук – и дверь в комнату тут же распахивается. Ястреб даже головы не поворачивает, знает, что увидит – чёрный силуэт на фоне чёрного дверного проёма, бледное пятно лица. Даби входит в комнату, как обычно, не спрашивая даже разрешения. Опускается на узкий диван, шуршит обивкой, устраиваясь удобнее, и затихает. Ястреб снова открывает ноутбук. Обычная геройская волокита – потрать на спасение гражданских час, проведи за заполнением полицейских отчётов ещё четыре. С такой математикой на тёмную сторону потянет и без всякого приказа сверху – ломай и круши, сколько душе угодно, и никаких тебе длинных и нудных форм. Он забывает почти о тихо сидящем позади где-то Даби, и поэтому, когда отчёт наконец дописан, а ноутбук, мигнув экраном, отправляется спать, скрип дивана за спиной заставляет вздрогнуть. Ястреб откидывается на стуле, глядя на почти не видимую в сумраке фигуру снизу-вверх. Только сейчас он слышит музыку – тихую, но отчётливую, доносящуюся как будто сквозь стены. Парой этажей ниже кто-то включил телевизор на всю мощь, но сюда долетают только отголоски. Нежные ноты плывут в воздухе, и Ястреб чувствует, как, отзываясь на них, стучит чуть чаще сердце. Он спрашивает раньше, чем успевает подумать: – Потанцуем? Чёрные брови на бледном пятне лица взлетают вверх. А затем Даби протягивает ему руку.

* * *

Танцем это назвать сложно, хотя танцевать они умеют оба – по крайней мере, даже в их немного неловком перетаптывании на месте Даби двигается уверенно и умело. Поток огня, по воле случая заключённый в тесном пространстве. Сейчас его огненные воды спокойны. Ястреб отказывается думать. Он прижимается щекой к виднеющимся из широченного выреза футболки ключицам и закрывает глаза, обнимая Даби за пояс. Пожалуй, не танцуют, а перетаптываются они большей частью как раз из-за него – даже двигаться не хочется толком, хочется обниматься и дышать жжённым деревом, запах которого пропитал кожу Даби насквозь. Не думать. Не думать. Не думать. Руки Даби зарываются в его крылья. ...Музыка заканчивается, когда они делают по комнате круг. Просто тает в воздухе, так же внезапно, как и появляется, и оставляет их снова в тишине. Музыка наконец заканчивается. А их танец – нет. Даби тянет его за собой в новый круг, всё так же умело и уверенно, словно следуя мелодии где-то в своей голове. Даби ведёт его в танце, не похожем на танец ещё больше того, что был под музыку – потому что теперь он обнимает Ястреба так крепко, что двигаться почти не удаётся. Единственный звук вокруг – сбивчивый стук двух сердец и на удивление спокойное дыхание. Даже шагов почти не слышно. Даби касается щекой его виска и говорит тихо: – Я не хочу тебя отпускать. Ястреб жмурится, прижимаясь к нему всё ближе. Он тоже не хочет. Он тоже. Но отпустить однажды придётся. Когда война наконец ступит в город, придёт его черёд сделать свой шаг. И вопрос не в том, кого он выберет. А в том, как скоро ему придётся выбирать не Даби.

Любовь и жалость – всё перемешалось, Где твоя рука, а где моя?

– Ты его любишь. Ястреб закатывает глаза и смотрит на Мируко со всей снисходительностью, на которую только способен после третьего часа в тесной компании с выпивкой. Мируко принимает его взгляд, даже не моргнув. – Ты его любишь, – спокойно повторяет она и салютует своим словам бутылкой пива. Или смотрит на свет, сколько там в ней осталось, они немного слишком пьяные сейчас, и мысли уже путаются. – Двойной агент влюбился в объект своего наблюдения. Один из объектов, допустим, но общего градуса провала это не сбавляет. Возможно, посвящать её в план было не особо хорошей идеей и шло несколько против правил комиссии, но, как и сейчас, в тот раз они были слишком пьяными, а против любопытства пьяной Мируко не выстоял ещё ни один секрет, насколько Ястреб помнил. Благо хранила она их так же старательно, как и выпытывала. Ястреб покрепче перехватывает собственную бутылку. – Мне он нравится, не буду спорить. Но любовь? – он дёргает носом. – Нет. Просто... немного запутавшаяся смесь интереса, влечения и, пожалуй что, жалости? Скепсис в глазах Мируко бьёт не слабее, чем её фирменный удар с левой. Ястреб морщит лоб. – Нет, правда. Всех их... жаль. Когда понимаешь, что мог сам оказаться на том же месте, если бы не обстоятельства, от тебя не зависящие даже, сложно... не расположиться к ним. А Даби жалко особенно, потому что я контактирую с ним больше, чем со всеми остальными. – Контактируешь с ним больше, чем со всеми остальными? – Мируко кривит губы. – Какой... лаконичный способ сказать «он заинтересовал меня с первого взгляда, поэтому я пытался стать ближе с ним так настойчиво, что в конечном итоге мы начали всё время целоваться», я в восторге. – Мы не только целуемся. – О, так вы не только целуетесь? – Руми, заткнись, – Ястреб смеётся, пряча глаза в ладони. – Нет, мы не только целуемся, и нет, не в том смысле, в котором ты пытаешься намекнуть. Мы просто... – ...контактируете. – Руми. Мируко машет в воздухе ладонью. – Слушай, Кейго, – она наклоняется ближе, и пустая бутылка глухо падает на ковёр. – Я не против, знаешь? Хочешь оправдываться этим? Валяй, – она пожимает плечами. – Хочешь врать? Пожалуйста. Только, – она тычет пальцем ему в грудь, и глаза у неё на удивление трезвые, – ври себе. Мне врать не надо. Ястреб трясёт головой. Она немного кружится, и мысли всё ещё путаются, но строить логические цепочки он пока ещё в состоянии. Он заинтересован в Даби. Однозначно – и к сожалению, потому что иначе всей этой круговерти бы и вовсе не случилось. Но он не влюблён. Ему нравится целоваться с Даби, потому что Даби целуется лучше, чем кто-либо в его жизни, и ему нравится ходить по краю огненной пропасти, это добавляет огонька, ха. Но он не влюблён. Ему нравится сам Даби, и это логично – за пыльным занавесом оказался интересный, неоднозначный человек, а всё ещё оставшиеся во множестве маски только разжигают любопытство и желание снять их все. И он красивый, чего греха таить. Но он не влюблён. Ему жалко Даби. Он привязался к Даби. Его тянет к Даби, и да, ему нравится, что Даби тянет к нему в ответ. Но. Но. Ястреб поднимает на Мируко спокойный взгляд. – Но я не люблю е... «Обгоревшая когда-то кожа на ключицах тонкая и мягкая, словно пергаментная бумага – тронешь и порвёшь. Но он всё равно трогает. Тычется в нее носом, скользит щекой ниже – а ниже полоса тёплых скоб и живая, упругая кожа, прямо под которой тяжело бьётся сердце, и контраст завораживает. И хочется коснуться этой границы между живой и мёртвой плотью губами. Кожа пахнет пеплом, металлом и деревом». Ястреб моргает, удивляясь судороге, сжавшей горло. – Я не... «Улыбка не широкая, как обычно – просто крошечный намёк, приподнятые уголки губ, зато она искренней, чем все его привычные ухмылки. Даби смотрит на него, хохочущего вместе с Тогой и Твайсом, со своего обычного места на убитом диване, и улыбается – так, что по затылку поднимается щекочущий жар. У него в глазах сейчас нет безумного пламени. У него в глазах сейчас – тепло. Такое же, как и в изгибе губ». Судорога сжимает и сердце. Ястреб стискивает зубы. – Я... «Пальцы, крепкие и безумно горячие, уже привычно зарываются в основание крыльев. Даби явно нравится это место – он изучает его каждый раз всё дольше и дольше, вырисовывая на перьях и коже вокруг всё новые и новые узоры. Ястреб дышит через раз, тщательно контролируя вдохи и вцепившись Даби в плечи. Перед глазами плывёт». – Я... «К нему тоже лезут коты на улице, как и к Старателю, и тоже трутся спинками о щиколотки, пытаясь обвить хвостами. Даби бормочет рассеянно «Опять вы» и опускается на корточки, почёсывая кончиком пальца охотно подставляемые пушистые горлышки и подёргивающиеся ушки. – Я бы тоже не отказался, если бы мне что-нибудь почесали, – вздыхает с весельем Ястреб. Они выслеживают нужного Лиге человека уже восьмой час, почти не двигаясь с места, и ему неимоверно скучно. Даби приподнимает брови. Ястреб смеётся, откидываясь назад и прикрывая глаза. Пару минут спустя Даби уже сидит рядом с ним, сосредоточенно и неожиданно ласково водя пальцами под его горлом, обводя выступающий кадык. И замершему от удивления Ястребу что-то теперь не до смеха». – Я... «Волосы, щекочущие щёку. Запах дыма и пепла. Руки, обнимающие так крепко, что тяжело дышать. Тепло, тепло, тепло. – Я не хочу тебя отпускать. В голове – крик на грани слышимости. «Я тебя тоже». Мируко смотрит на него всё тем же серьёзным, странно трезвым, будто даже грустным немного взглядом, прижимая палец к его груди. Сильно прижимает, даже больно. Сердцу. Или это не от пальца? Ястреб медленно моргает. Ему кажется, что он тоже резко протрезвел. – Я... Я не знаю, Руми. Я не знаю. Мируко молча протягивает ему новую бутылку.

* * *

Он просыпается оттого, что Даби поворачивает голову во сне, ощутимо царапнув его по щеке скобой. Собрание затянулось настолько, что они оба, похоже, вырубились прямо тут, на диване, и кто-то – наверное, Тога, кто же ещё – натянул поверх них драный плед. Когда именно они успели так сплестись в объятиях, остаётся загадкой. Голова Даби лежит у него на плече, а руки – кажется – обвились вокруг его пояса. По крайней мере, так думает Ястреб – под пледом, прижавшись и пригревшись, не понять даже, кто кого обнимает и где чьи руки. От Даби исходит ровный, сильный жар, проникающий, кажется, в каждый сантиметр тела. Но горящим заживо себя Ястреб чувствует сейчас не поэтому. Он знает, что нет смысла метаться. Бесполезны любые попытки сохранить всё и сразу – он всё и потеряет же. На двух стульях не усидишь. За двумя зайцами не угонишься. Война идёт, и он слышит её шаги. Всё, что он может – наслаждаться тем, что есть сейчас. Пока это у него есть. Просто сидеть в обнимку. Просто слушать дыхание. Просто чувствовать тепло тела рядом. Просто закрыть глаза и не думать, что будет завтра. Пока ему можно. Даби спит у него на плече. Пламя наконец-то доверчиво греет его ладони. Ястреб сгорает заживо.

Агония, огонь и я, С огнём мы играем вдвоём.

В комнате он сбрасывает почти все перья, стягивает куртку и выгибает спину, стараясь дотянуться до глубокого пореза прямо под поясницей. Патрулирование вроде бы тихого и безопасного района сегодня вылилось в буйную и весьма кровавую потасовку – двоих героев и их сайдкиков пришлось в срочном порядке везти в больницу, да и самого Ястреба задело неслабо – пусть и по касательной, но кровоточил порез уже больше часа и останавливаться что-то не собирался, несмотря на все повязки. Наверное, всё же стоило заглянуть к исцеляющей команде, а не надеяться на собственные медицинские навыки и быструю регенерацию. Он изгибается чуть сильнее, промокая порез стерильной салфеткой, и еле слышно шипит от боли. Действительно глубоко. По ногам едва ощутимо тянет сквозняком. Слегка колышутся занавески на закрытых окнах. Ястреб не меняет положения даже, так и спрашивает, не поднимая головы: – Обработать поможешь? Секунду спустя раненного бока касаются горячие пальцы. Осторожно пробегают вокруг, обрисовывая края пореза, немного надавливают, пробуя их свести – и тут же легко поглаживают снова, услышав, как зашипел опять Ястреб. – Могу прижечь, если хочешь, – предлагает Даби, не убирая руку. Ястреб хмыкает, дёрнув плечом. – Обойдусь простой повязкой. Даби не настаивает. Руки у него ловкие и умелые, чувствуется немалый опыт. Даже не больно почти. Ястреб тихо дышит, впитывая его прикосновения всем телом. Когда края пореза перестают сочиться кровью, а поверх ложится чистая повязка, Даби всё равно не спешит убирать ладонь. Так и прижимает её плотно к коже, лишь сдвинув ниже, чтобы не беспокоить рану. Пальцы ложатся аккурат на ямочки на пояснице. – Тебе бы быть поосторожнее, птенчик, – замечает Даби с обычной ленцой в голосе и так же лениво обводит ямочки кончиками пальцев. Ястребу уже не больно. Ястребу жарко. – Мне теперь, если ты умрёшь, даже пламя не поможет. Так что будь хорошей птичкой, не геройствуй по пустякам. Отчего-то Ястреб остро ощущает, что лучше не спрашивать – почему. Для его же собственной безопасности. Непонятное беспокойство, гранича с паникой, словно колкой костью перекрывает горло, не давая вымолвить ни слова. Даби медленно ведёт пальцами вверх – от поясницы по линии позвоночника, аккуратно прослеживая каждый выступ под тонкой кожей, подбираясь к полюбившимся ему крыльям, и Ястреб вместе со сдавленным, почти больным вздохом, выдавливает всё-таки: – Почему? Он чувствует, как Даби пожимает у него за спиной плечами. А затем убирает всё-таки руку – пригревшуюся кожу неприятно холодит пустота – отходит в сторону, сделав по комнате несколько шагов – и поворачивается кругом на пятках, поднимая на него взгляд. Смотрит на него – и прижимает палец к виску. Как когда-то. – Я ведь думал, что всё внутри давным-давно подохло, – говорит он с кривоватой ухмылкой. – А оно, оказывается, ещё живое. И трепыхается. «О, так оно-то вполне себе живое». Смешно почти до слёз. До острого кома в горле. Ястреб приподнимает брови, сглатывая его через силу. – Так значит, оно ожило, и жечь себя больше нет смысла? Даби медленно кивает, словно самому себе. – И в боли нет смысла тоже, птенчик. Я чувствую себя живым постоянно. Даже когда мой фоновый шум и вовсе сходит на нет. Даби смотрит на него, и в синих глазах нет бешеного, пожирающего самого себя пламени. В синих глазах ровным светом горит тепло. Почему-то оно обжигает сейчас больше, чем самый страшный пожар. – Когда ты рядом, я верю в то, что жив. Так легко поверить, на самом деле – даже мысль о тебе, и сердце уже колотится, щёки краснеют – не думал даже, что они ещё могут краснеть. И бабочки в животе – у мёртвых ведь не бывает бабочек? Наверное, так себя чувствует Икар, который всё же долетел до солнца. Или мотылёк, коснувшийся крыльями так долго манящего его огонька. Счастье сквозь боль от сгорающего заживо тела. Радостная агония. Ласковая смерть. Даби смотрит на него. И говорит: – Я не верю больше боли. Я верю тебе. Горло сдавливает так сильно, что голос похож на птичий клекот. Подбитая птица. «– Не подлетай так близко, птичка. Обожжёшь крылышки, что ты такое будешь без своего неба?» «– Не играй со огнём, птичка. Не играй со мной». Говорят, любопытство сгубило кошку. И птичку, похоже, тоже. – Так почему же? Даби даже не задумывается. Даже паузы не делает приличия ради. Даби отвечает – спокойно и просто: – Потому что я в тебя влюблён. И Ястреб падает в пропасть на сгоревших крыльях. Она как поцелуй на вкус.

* * *

Даби дышит ему горячо в шею, когда склоняется над его плечом, глядя, как он снова заполняет полицейские отчёты. Вчитывается внимательно – Ястреб послушно перестаёт крутить колёсиком мышки, позволяя ему изучить весь текст. Он знает, что ищет Даби. И это не указано в отчёте. Это – в стопке исписанных от руки листков рядом с ноутбуком и должно сегодня отправиться к Шигараки. – Ловко играешь, птенчик, – шепчет Даби, и у Ястреба встают дыбом мелкие пёрышки. – Умело. – Ты работаешь с профессионалом, – отвечает он, подпуская в голос шутливые нотки. – Не сомневаюсь. Даби наклоняется так низко, что Ястреб чувствует, как касаются его кожи скобы у него на лице. В синих глазах – отражение белого листа с лживыми чёрными строками. – Сложно предавать? Так просто. Совсем буднично. Как будто бы даже с жалостью. Почти без намёка. Почти. Сердце пропускает удар. – Сложно. – Но тебе придётся. От двусмысленности в его шёпоте по коже, несмотря на такой близкий жар, бегут мурашки. Кто же тут играет, Даби? Ястреб закрывает глаза и беззвучно выдыхает. – Придётся. От двусмысленности в собственном голосе трясёт не меньше.

Агония, огонь и я, Играем вдвоём.

Старатель не любит длинные речи и если говорит – то всегда коротко и по делу, но даже с этой его манерой собрание выходит долгим и затянутым. Ястреб слушает его краем уха, подперев ладонью щёку. В голове разномастным вихрем перьев крутятся мысли. – ...и всё, что нужно в этом случае сделать.... Сделать. Интересно, что можно – и нужно было – сделать, чтобы всего этого избежать? Не интересоваться? Не лезть на рожон, пытаясь выяснить, что же, что же там под масками? Или наоборот, не позволять приблизиться к себе в ответ? Не целовать? Не спать в обнимку? Не греть ладони в разрушающем пламени? Не жалеть? Или не желать? – ...поэтому наш общий долг... Долг. Как бы понять, стоит ли его долг – до сих пор, по-прежнему, несмотря ни на что – превыше всего для него – собственной жизни, жизни других, – или чья-то жизнь всё-таки встала выше? – ...и если у вас есть вопросы... Вопросы? Вопросы у него есть. Что делать, если ты влюбился в одну из многочисленных правых рук лидера Лиги Злодеев. Что делать, если он влюбился в тебя в ответ. Что делать, если он признал тебя своим якорем в этом чёртовом мире, а ты и не против уже уйти вместе с ним на дно. Что делать, если вот-вот наступит время, когда нужно будет его предать. И спасибо, если не убить. Ястреб качает головой и улыбается, когда бирюзово-синие глаза – надо же, почти как у Даби, царапает мысль – устремляются на него. – Никаких вопросов, Старатель-сан. На них всё равно вряд ли есть ответы.

* * *

Поднявшись на крышу, он выпускает все перья. Это привычный уже способ избавиться от лишних мыслей в голове – попробуй подумать о чём-нибудь, когда твоя задача сейчас – сделать так, чтобы каждое перо летело по своей траектории. Пустить их все в одном направлении – нет ничего проще. Пустить их все в разных и не упустить – от этого до сих пор в напряжении сводит виски. Ястреб поднимает глаза к тускнеющему вечернему небу. Перья кружатся вокруг словно окровавленные снежинки. Каждое в собственном танце. Даби поднимается следом за ним спустя несколько минут. Идёт прямо сквозь перья – и они расступаются перед ним, не ранят, лишь мягко скользят по коже, точно лаская, и отлетают тотчас же в стороны – хотя Ястреб и не думает отдавать им такой команды. Ястреб не думает. Вообще. Просто смотрит, как солнце за плечами Даби садится за горизонт, и закатные лучи красят его волосы в алый. Странное узнавание снова царапает внутри. – Красиво, – говорит Даби, обводя крышу взглядом. Они оба точно стоят в центре снежной бури. Красной от крови. Только чьей? Ястреб наклоняет голову. Беспорядочный рой перьев замирает в воздухе и тут же снова взмывает ввысь – но теперь уже ровным строем. Закручивается у них над головой в спираль и стеной обрушивается вниз. Даби жмурится, чувствуя мягкие прикосновения к лицу. Уголки его губ подрагивают. Ястреб отворачивается, короткой мыслью приказывая перьям вернуться на место. Расправляет крылья, позволяя ветру запутаться в них. – Знаешь, – говорит он, – люди для меня – как эти перья. Даби приваливается спиной к ограде, вопросительно изгибая бровь. Ястреб усмехается. Одно из перьев снова покидает крыло, делает у него над головой петлю. Он ловит его и прокручивает между пальцами, осторожно играя с заострившимися кончиками. – Легко отпускаю. Легко использую. Легко контролирую. Он разжимает пальцы, позволяя перу вновь скользнуть к крылу. – И в случае чего – так же легко возвращаю. Даби издаёт неопределённый звук и тянется к ближайшему к нему крылу рукой. – И какое из них я? – он наклоняет задумчиво голову, разглядывая перья. – Может быть, это? Или это? Или вон то, крайнее, что обгорело слегка после вчерашней стычки в городе? Ястреб жмурится так сильно, что режет глаза. В горле горячо и солоно. – Ты – крыло, – говорит он и удивляется даже, насколько спокойно звучит его голос. – Крылья. Рука Даби замирает в воздухе. – Не отпустить. И не вернуть. Разве что вырвать. С кровью и мясом, – в горле всё горячее, и говорить получается рублено, отрывками. – И никогда, никогда больше не летать. Ястреб замолкает, будто захлебнувшись. Пальцы у Даби дрожат. – Так романтично мне в любви не признавались никогда, – медленно произносит он, и Ястреб не может сдержать усмешку. – Тебе вообще никогда в любви не признавались. Даби не спорит. Он подходит к нему со спины и зарывается ладонями в крылья. Пальцы впиваются в основания. Дыхание касается щеки. «– Сложно предавать? – Сложно. – Но тебе придётся. – Придётся». Скобы касаются кожи. «– Ловко играешь, птенчик. Умело». Губы касаются шеи. Есть ли смысл вообще играть, если вся игра проиграна заранее. Обоими игроками сразу. Даби молчит, но Ястреб знает, что он спрашивает у него мысленно. Как же тогда ты потом летать собрался, птенчик? Когда всё закончится? Когда крыльев не станет? Ведь не будет разницы, вырвешь ли ты их сам или их тебе вырвут.

* * *

– Мы всё ещё играем с огнём? – Мы давно сгорели, птенчик.