Путешествие в долину змей

С самого детства Ло мечтал не видеть чёрных теней на скамейке у своего дома, и чаще не замечать чёрных котов по углам собственной квартиры. Ему бы очень хотелось не видеть чёрного солнца на красном небе, а ещё ему очень хотелось не видеть пустых и темных, словно ночное небо глаз, что наблюдали за ним. Ло иногда мечтал не страдать амузией, когда в лифте по его голове молоточками били надоедливые диссонансы. Он закрывал глаза и оказывался в пустоте, где мерзкий шёпот у его затылка тихо посмеивался своим низким голосом и звал его. Тогда Ло выворачивал пальцы. Он крутил их с такой силой и постукивал ногой под столом так, что те болезненно хрустели и наливались красным, а пол трещал, будто желая поскорее сломаться. Ло снились жёлтые фонари, что вели его по тёмной дороге вниз. С каждым шагом всегда становилось холоднее так, что иногда Ло не мог шевелить конечностями и они становились маленькими кусочками льда. Дорога никогда не заканчивалась и Трафальгар просыпался до того, как длинные костлявые лапы с длинными и острыми когтями успевали схватить его за ноги и утощить поскорее вниз, где всё кишило кошмарами. Если, конечно, его жизнь сама по себе не являлась кошмаром. Но желания так и оставались не озвученными, похороненными где-то глубоко внутри его головы, куда, возможно, даже сам Ло ещё не проникал. — Ло-сан, у вас что-то случилось? Глаза у вас красные. Он не впервые слышал подобную фразу. Не счесть сколько раз ядовитый язык Моне заставлял Ло корчиться от ненависти и отвращения. Однако, несмотря на всё своё внутреннее отторжение и неприязнь, он держал лицо холодным камнем, будто сам уже давно стал идеальной бездушной копией самого себя. Тогда он смотрел прямо на Моне и никогда не отводил глаз. Он видел её зелёные, почти кислотные волосы, что скорее напоминали диких и озлобленных, но очень ухоженных змей. Он смотрел на её руки, что почти всегда прижимали к себе совершенно ненужные бумаги, на эти орлиные сильные лапы, что тем не менее в действительности были птичьими: тонкими и филигранными. А после он смотрел в глаза, будто несомненно видел в этих чёрных бездонных кругах что-то большее, чем два туманных сгустка бесконечности и хладности. — Работа. Ло всегда отвечал сухо и безразлично. Ведь в действительности, какая разница в ответе, если сам вопрос лишь издёвка? А Моне скалилась, обнажала свои белоснежные острые зубы-кинжалы и растягивала лицо в совершенно отчаянной улыбке. Только тогда Ло разворачивался в противоположном направлении и под ногами путались белые перья, словно кто-то слишком сильно встряхнул старую подушку. Ло почти тошнило от запаха перьев, от едкого и кислого запаха. Это зловонье чувствовалось до конца дня, когда Ло выходил из больницы и шёл по чуть освещённым улицам. Тени оживали и принимали различные формы, путались под ногами и убегали подальше от фонарей. Они шипели на него и пророчили ему бесславный конец. Чем ближе Ло подходил к своему дому, тем темнее вокруг становилось. Звёзды на небе сверкали ярко, но луна скрывалась где-то за деревьями. Под ногами неровная тропинка, ведущая в гору, камни, скатывающиеся огромными валунами, и жуткий рокот птиц, словно насмехание над этой человеческой глупостью и жалостью. Стоит только упасть и ты уже не встанешь. Ло знал это лучше, чем атлас по анатомии. Но всё равно падал. Вниз. Туда, где начинались жёлтые фонари. Теперь это не просто сон. Это черная дорога в неизвестность, бездну, небытие, из которой Ло так и не нашёл выхода. Где жёлтые одинокие фонари щерились и возвышались над ним, таким мизерным и жалким. Впрочем, Ло это не волновало. Что сон, что реальность, всё вокруг было иллюзией, очень большим обманом. И пусть он не центр сменяющихся событий, но он клятый базальтовый памятник, который теперь не боялся холода, не страшился темноты, которого было сложно стеснить, и уже не утянуть от фонарей. Возможно, у этой дороги нет конца и это его бесконечное наказание. Вот только за что? Неужто за одно его существование? С самого первого дня смотреть за миром как будто со стороны, быть вечным наблюдателем, быть скверным слепком самого себя. Это ли не худшая расправа? А потом в ночной тишине раздается совершенно неожиданное и громкое: — Ну здравствуй. И Ло не сразу осознаёт к кому обращён этот голос, но он не похож на все те, что он слышал до этого. Голос совсем живой, он не в голове и не у уха, не у затылка и не в конце улицы. Он прямо здесь, перед ним, сразу везде, но Ло отчётливо смотрит в одну точку. Голос звонкий и сразу привлекает внимание. Он напоминает звон колокольчика и одновременно гром молнии. Он не низкий и не высокий, не страшный, но будто безумный. — Траффи. Он очень знакомый. Он теплый и приятный. И Ло становится от этого не по себе. Особенно, когда чьи-то тёплые руки обхватывают его плечи и заставляют остановиться. Ло чувствует длинные паучьи пальцы, что крепко держат его, заставляя стоять прямо. Он слышит теплое, такое живое и непривычное дыхание. Фонари плывут перед глазами, растворяются в небе и распадаются на миллионы вспышек. — Прекрасно, не так ли? - говорит голос у самого уха. Жёлтые огни поднимались ввысь, петляли между звёзд, осыпались дождем из искр на землю, но всё так же освещали дорогу в небытие. Ло казалось, что он больше не видел тех злых насмешливых улыбок и не слышал громкого заливистого хохота. Скорее они откликались в его душе теплотой и ярким, маленьким, совсем не чёрным солнцем. — Интересно, куда они плывут?.. Ло разворачивается в железных объятиях, чтобы взглянуть темноте в лицо, в который раз увидеть безликую тень, но вместо этого видит обычного человека. Внешне он несколько старше подростка, что сильно обескураживают Ло. Он смотрит на него, и будто не знает, но видит черные лохматые волосы, бледную кожу в сиянии жёлтых огней, он смотрит на его руки и не видит в них ни лап, ни костей, ни крыльев. Он теряется в этом существе. Теряется в его чарующем взгляде и доброй улыбке. Такой знакомой улыбке! Его карие глаза выглядят странно и непривычно, и Ло щурит свои, чтобы развидеть это. Но нет. Перед ним всё так же икринки и маленькие огоньки, теплое кофе по утрам в обрамлении черных ресниц. Ло боится смотреть дольше, но взгляд не отвести. И улыбка у существа растягивается ещё больше и он почти смеётся, словно его разрывает от счастья. У него за спиной соломенная шляпа и он похож с ней на солнце, если оно, конечно, выглядит именно так. Он смотрит хитро, но открыто, предвещая что-то очень хорошее. И Ло становится теплее. Пока тот не превращается в густой тёмный туман, что расплывается в воздухе на миллиарды частиц и уплывает далеко, куда-то вглубь, где Ло никогда не найдёт. Его забирает ветер, осторожно, так что и не заметишь, уносит, кружит вокруг Ло и он просто не успевает усмотреть пропажи вовремя. И всё же голос в голове никуда не уходит, не тает в теплых объятиях, как человек в соломенной шляпе. Ло не боится видеть галлюцинации и иллюзии, эти насмешки реальности. Но, кажется, ему стало не по себе, как-то пусто, словно чего-то рядом не хватает. Ещё, Ло не боится поддаваться панике. То есть, это чувство тревоги, когда в лёгких не хватает кислорода ему слишком знакомо, как старый надоедливый друг, которого знаешь тысячу лет. Но и этого он не чувствует. На его кривой улыбке остался только дикий живой азарт дойти до самого дна, чтобы наконец закончились эти пытки. — Чего же ты хочешь? Ло смотрит в небо и спускаться вниз, и в холоде ночи не узнаёт свой чистый, не хриплый, низкий, но стройный голос. В нём нет усталости и прежней надрывности, он безмятежный и милозвучный. В нём нет ни клякс, ни пятен, ни неблагозвучий, он чистый, певучий. Он странный и незнакомый. Таким голосом, думает Ло, стоило бы петь в опере. Хотя, откуда ему знать? Это ведь первый за всю его жизнь стройный голос. Его перебивает приближающееся шипение, предупреждающий клич где-то снизу, где-то очень близко. Ло прислушивается, кладёт руки в карманы чёрного пальто и ускоряет шаг, пока перед ним не показывается два величавых змея в тумане, с черными, как два сгустка глазами. Их чешуйчатые хвосты теряются за горизонтом, где уже нет жёлтых фонарей, а дорога впереди превращается в неосязаемую тропу из мелких камней и бесконечных шлейфов кожи и шелухи. Ло не страшно падать в пропасть, он смело переступает порог, тем не менее оказыватся в дивном лесу, затянутым пеленой-дымкой, где коряги деревьев и их неровные бугристые руки-ветки почти касаются в нежном жесте головы, а небо переливается перламутром фиолетовых и пурпурных оттенков, и солнце – белоснежная жемчужина, что светлее тысячи звёзд. Ло не верит своим глазам. Ведь в надежде упасть и забыться, пропасть в космическом безлюдье и однажды превратиться в пыль, он попал в это чудное место, где утренняя тишина и нечастые напевы птиц манят идти дальше, слушать мелкие увертюры и глазеть на картины художников и высокие росписи акварелью в небе. Там плавают карпы, задевая своими красными хвостами с золотыми отблесками верхушки деревьев, и там же расцветают зелено-жёлтые листья с белыми пышными цветами. Ло кажется эта иллюзия самой глупой и жестокой из всех настолько, что хочется громко кричать, чтобы гнев и непонимание, бурлящие в котле ненависти и горечи, вырвались из его горла и отпустили его разум. Но он не может. Он падает на колени у самой тропинки и с силой сжимает рубашку так, что та трещит и пуговица отлетает на землю. — Всё в порядке. Говорит ему ветер. Он слышит этот прохладный шёпот, но не хочет его понимать. — Это пройдёт. Отзываются на его всхлипы птицы, что щебечут с верхушек деревьев, смычком играют органумы своими звонкими голосами. — Не волнуйся. Не паникуй. Громогласно заявляет само солнце и небо, что ласкает своими бликами лицо Ло, и что светит на его голову, греет его мысли. — Теперь всё будет хорошо. Руки теплые, нежные, обнимают его со спины, и своей невесомостью поднимают с земли, заставляют посмотреть в небо и досчитать до десяти. Посмотреть на безмятежность облаков, на их вальяжно медленное танго в одну сторону, а после на плоды, что во сне свисают с деревьев, не волнуясь однажды сгнить. Взглянуть на человека в соломенной шляпе, что не боится открыто улыбаться и дарить своё бесконечное счастье. — В последний раз мы виделись пять сотен лет назад. Жаль, ты не помнишь меня. - Соломенная шляпа нахмурил брови и дёрнул вверх своим носом совсем по-детски обиженно, а после расставил в стороны руки и чуть не упал в мягкую траву. - Тем не менее, ты обещал, что однажды мы встретимся. «Может быть не в море, и даже не на суше, не посреди большого Гранд Лайна, и не на осколках мёртвого Ред Лайна...» То есть, да. Ты же не знаешь о чём это я. От заливистого смеха затрещали деревья и дрогнули камни, а Ло лишь удивлённо обречённо смотрел на безумца, что смеялся в пустоту и говорил какую-то чушь. — Но я скучал. Особенно, по этим твоим фиолетовым перьям. А! Где же твои татуировки?! Чёрт! Ты обязан, слышишь, обязан их вернуть! Ло хотелось истерически засмеяться из-за происходящего, но он лишь вёл бровью вверх и надрывно возвращал уходящий в сторону уголок рта. — Кто... Кто ты? Соломенная шляпа удивлённо смотрел на Ло, после чего хлопнул себя по лбу и ярко заулыбался. — Я Монки Д. Луффи, иногда – Мугивара. Ло не верил, что это весь список имён этого существа, но расспрашивать о большем не стал. — Трафаль... — Да-да, Траффи, я знаю. Ты Хирург Смерти. Но это не так важно. Соломенная шляпа подошёл прямо к Ло и крепко обнял его уже не со спины, упираясь лицом прямо в грязную чёрную рубашку и говоря тихое: — Я тебя очень долго ждал. Ло обнимает его в ответ, потому что какая уже разница, ведь он так чувствует, и утыкается носом прямо ему в шляпу и та спадает на спину. Ло стало легче. Он смотрит на карпа, что махает ему с неба плавником, и на пурпурное ясное небо, восход чистого солнца и думает, что всё это ложь, большой обман. Но ведь это неважно, если сердце наконец-то бьётся часто и душа светится счастьем. — Спасибо. «Знаешь Ло, однажды счастье, Улыбнулось мне, сказав, Будто ты, пройдя ненастье, Возвратив свой гордый нрав, Обернешься в полстолетья, И на крыльях темноты, Прибежишь в дворец забвенья, Чтоб увиделись и мы...»