Триумф любви Ботен-Хауса

Английское рыхлое солнце еще не взошло — остается достаточно времени, чтобы… Почистить зубы. Убить себя. Полистать сценарий. Выбирай по душе, но вместо выбора пытаюсь перестать думать, пытаюсь свернуть мыслями на просёлочную дорогу ежедневных дел, но, как назло, мысли не слушаются, все, как одна, ведут в Рим. К Шарлотте. Двойное Т — кресты на могиле — для неё и для меня — честное имя. Вчера вечером ел сэндвич. Горчица жгла язык. Проталкивал в глотку сухой кусок, и вдруг вспомнил. Начало, конец, середину — Тотти смеющуюся, Тотти задумчивую, Тотти печальную — тысячу образов Тотти. А потом, когда они схлопнулись, как схлопывается книга — пух — мне явился призрак. Призрак сидел напротив с прямой спиной и размешивал сахар в призрачном чае. Призрак наклонился и сказал так, как могла сказать только Тотти — с улыбкой в голосе и равнодушием в глазах: — Неужели ты совершенно не скучаешь по мне, Натан? Тотти вырвалась из десятилетнего забытья, как чёрт из ада, одно отличие: вместо воняющей серой шерсти носит кремовое кашемировое пальто. Но началось всё с овец. Задремал на заднем сиденье машины, а когда проснулся, увидел сырое линялое поле с безрадостно бредущими по нему овцами. Сколько я их видел? Секунду? Минуту? Я видел их достаточно. Последний раз был в Англии, в Нортхемптоншире, так давно, что воспоминание должно было умереть. Но нет. Он жив. Чёртов Ботен-Хаус живее всех и вся: вырос в памяти, серый издалека, серо-коричневый вблизи, с тысячью окон в белых переплетах. Длинный, приземистый, пятидесятидвухтрубный Ботен-Хаус. — Северный флигель, тот, который во французском стиле, забавный, да? — говорит Тотти. Я поворачиваю голову. На ней серый жакет, высокие резиновые сапоги. Меднопроволочные волосы скручены узлом. Она улыбается. Мне без разницы, в каком стиле северный флигель, я даже не знаю, где север, но всё равно покорно киваю. Да, забавно. Как и овцы, пасущиеся рядом с нами овцы. А еще забавней, что я стою рядом с тобой, Тотти, и даже могу взять тебя за руку и… Нет. На этом всё. Я не могу увести тебя из Ботен-Хауса сейчас и никогда не смогу.

***

Мне не хватило духу набрать номер Тотти: могла ответить. Мне не хватило духу посмотреть в интернете, по каким дням Ботен-Хаус открыт для посетителей: дата и время могли подходить под моё расписание. Единственное, на что хватает духу — попросить узнать Элли, координатора съёмок, не будет ли у меня пары свободных часов. — Не знала, что ты интересуешься поместьями! Нет, не интересуюсь. Я сжимаю зубы, улыбаюсь, киваю, хромаю к мусорному баку покурить. Старые травмы всегда напоминают о себе в дождливую погоду.

***

Мелкий тугой дождь. Я посильнее надвигаю капюшон толстовки — лишнее: от дождя защищает плохо, а сам я и без капюшона остаюсь неузнаваем, потому что. Вересковые кочки Ботен-Хауса затмевают меня. Старая оранжерея с фундаментом из красного кирпича затмевает меня. Флоксы, розы, пруды и альпийские горки затмевают меня. Была ли Тотти счастлива после меня, счастлива ли Тотти теперь? Надеюсь, не встретимся: Тотти скорее всего занята на заседании общества жён фермеров или уехала в Лондон. Да, наверное, она в Лондоне. Это ничего, что Тотти ненавидит Лондон. Тотти ненавидит всё, кроме Ботен-Хауса, но сегодня она обязана быть не здесь. Я сделал всё, что мог — спас себя от ночных сожалений. Экскурсовод, дама в прозрачном шуршащем плаще, рассказывает историю пожарной команды Ботена, а мы созерцаем примитивную деревянную машину с насосом и вёдра на крюках. Я почти внутри Ботен-Хауса, крытая галерея — последняя линия обороны, дом больше не таращится на меня растерянными мансардными окнами. И ещё одним, особенным, на первом этаже: в нём, на фоне белых занавесок, застыл бюст мужчины без имени. Смотрел странно: будто я сквозь века его разочаровал. Самое время развернуться и уйти, именно поэтому я стою и слушаю вместе со всеми про простые белые панели, смотрю на картины Веессопа в малом зале, миниатюры Ван Дейка и рассматриваю лестницу с обманками на потолке и стенах. Секунды тянутся, я сдёргиваю капюшон толстовки, волосы мерзко облепляют лицо и, когда откидываю их, в зазоре между пальцев мелькает острый локоть, обтянутый кровавым. Она! Встреча не принесёт облегчения, встреча принесёт… Не успеваю додумать: перепрыгиваю через заградительный канат, почти сшибаю стойку заграждения, бегу под окрики экскурсовода за Тотти. Коридорчик оказывается короткой дорогой в большой зал. Проходили через него полчаса назад. Красно-алый, красно-дубовый зал. Тотти нет. Есть Эмма Баклейх, мать. Имя выплывает из памяти быстрее, чем миссис Баклейх оборачивается на стук каблуков. Я замираю, она замирает. За спиной сдержанно-яростно призывают вернуться в отару. Вдруг миссис Баклейх улыбается и делает шажок мне навстречу: — Ах, Джонатан, это так мило, что вы заглянули к нам! Сара, не утруждайтесь, это же мистер Грейвз! Миссис Баклейх щебечет так мило, что я даже на секунду забываю, как сильно мы ненавидим друг друга.

***

Наверное, комната называется Синей гостиной — стулья обиты синим жаккардом. Из-за спины миссис Баклейх на меня смотрит женщина, смутно похожая на Тотти. Родственница или нет — не знаю: экскурсовод шуршит дождевиком в другой части дома. — И где же вы снимаете? — миссис Баклейх делает глоток чая, ставит чашку на столик. Я свою так и не взял: рисунок на фарфоре яркий, словно его нанесли только что — дотронься и вензеля смажутся под неуклюжими пальцами. — В Элторпе. — Надо выдавить из себя хоть еще полфразы, чтобы не казаться совсем уж идиотом. Не могу понять, почему она со мной разговаривает. Вежливость? Скорее уж, Тотти где-то в доме, и если замуровать меня разговором в гостиной, то не смогу её случайно повстречать. Я сделал всё, что мог: справиться с фурией в красном мне никогда не было под силу. Миссис Баклейх слегка улыбается, словно прощая меня за немоту. На самом деле не прощает: запоминает и вносит в перечень недостатков. Перечня достатков не существует. — О, в маленьком Диснейленде. И как вам он? — На кого направлена колкость, на хозяев Элторпа или на меня? Продолжает, не дожидаясь ответа: — С нами тоже связывались агенты, но пришлось отказать, мероприятия расписаны до самой зимы. Это будет что-то историческое? Не фильм — что-то. Если в фильме англичанина играет канадец, получается не фильм, а что-то. Миссис Баклейх это понимает, я это понимаю, все это понимают. — Да. Про Тюдоров. Миссис Баклейх позволяет себе чуть приподнять брови. С улицы доносится звук клаксона. Я оборачиваюсь к окну, задрапированному бархатными синими шторами, а миссис Баклейх встаёт — аудиенция окончена. Я сделал всё, что мог. — Рада была видеть вас, Джонатан. Надеюсь, съёмки пройдут успешно. Вас проводят. Я сделал всё, что мог! Мы идём к выходу. Миссис Баклейх впереди со щитом, я позади, волочусь на привязи. Я сделал всё, что мог!!! Дверь распахивается. — Мама, я забыла, что… Конечно же там, в коридоре, не могла быть Тотти. Тотти не носит красное.

***

Тотти сидит ровно на том же месте, что и миссис Баклейх, только поза иная — откинулась на спинку дивана, прикрыв глаза ладонью. Молчим уже семь минут. Кремовое пальто лежит рядом с Тотти на диване. Чёрные лаковые перчатки лежат поверх пальто. Персиковый шарф лежит рядом с перчатками. Не изменилась ни на миг. Как будто я не уходил. Как будто она не отпускала. Наконец убирает руку от лица. Медленно смотрит на меня сверху вниз. Неужели ты совершенно не скучал по мне, Натан? — Я могу говорить прямо? — Конечно. Она кивает. Садится ровно. Расправляет плиссированную юбку. Цвет шотландских клеток всегда что-то обозначает, например, я тебя ненавижу. На голубом свитере брошь: перекрещенные колчан, лук и стрелы, а под ними — два пылающих сердца. — Какого чёрта ты явился? Я пожимаю плечами. Она внимательно смотрит на моё лицо, видимо, пытается свыкнуться с бородой. — Ужасно выглядишь. Зачем ты ходишь в этих ботинках? Их уже скоро скотчем придётся заклеивать. Я смотрю вниз. И правда надо: ноги промокли давно, но замечаю только сейчас. — Я в них её похоронил. Тотти вздрагивает плечами. Её лицо очень выразительное из-за очерченных скул. Может, бюст в окне — тоже родственник? Похожи. Тотти похожа на всё в этом доме. — Её? — Жену. Тотти распахивает глаза, откидывается назад. Она первая, кому рассказал о ботинках. — Давно? — Три года назад. — Сочувствовать еще уместно? — Не уверен. — Я медлю. — А ты? — Прекрасно, Джонатан, как всегда. — Лицо остается бесстрастным. Отмахивается от вопроса, как от консультанта, принесшего костюм неподходящего цвета. — Так нельзя, Джонатан, так нельзя выглядеть. — Почему? Тотти молчит, я рассматриваю узор ковра. Перья. Вензеля. Вроде бы цветы. Точно цветы. — Ты ставишь меня в неловкое положение. — Прости, Тотти. — Шарлотта. Отречён. Унижен. Проклят. — Прости, Шарлотта. — Не прощаю. — Она снимает чашку с блюдца, ставит её с серебряным звоном на поднос. Шарит в карманах пальто, вытягивает сигареты и зажигалку, берёт блюдце и отходит к окну. Открывает створку, сжимает сигарету губами, но так и не прикуривает. — Зачем ты приехал? — Я не знаю. — Твой любимый ответ, и не могу сказать, что я по нему скучала. — Смеётся. Смех похож на звон колокольчика для прислуги. Звуки имеют разные оттенки. Некоторые из оттенков синие, некоторые грустные. Я предложил тебе уехать со мной. А когда ты отказалась — ты всегда отказывалась — уехал один. Но это я был неправ, не ты. Это я должен был сидеть у твоей ноги, прижавшись к ней, как охотничья собака к сапогу, пропахшему тиной. Я любил жену, потому что она была похожа на тебя, Шарлотта. Я любил всех своих женщин, потому что они были похожи на тебя, Шарлотта. Чёртовы ботинки мы выбирали с тобой, Шарлотта, но ты этого не помнишь. Кудри, скулы, глаза, пальцы — в себе похоронил под двойным Т. Нашёл пятый угол. Стал идиотом. Женился. Овдовел. Расплатился за копии сполна. Я так люблю тебя, Шарлотта, что снова готов унижаться, похоже, я дозрел, Шарлотта. Но. Ты. Тотти. Шарлотта. Любишь только Ботен-Хаус. Крыши, водостоки, подвалы, трубы, козетки и фарфор — всё лучше меня. Смотрю на тебя, смотрю на поднос. У меня кружится голова. Я встаю. Ты выдыхаешь. Ты думаешь, что я, конечно же, сейчас уйду. Беру поднос за ручки, ты смотришь удивлённо, удивлённо звенят чашки, бисквит сползает на дно вазочки удивлённо. Люби Ботен-Хаус, Шарлотта, люби. Разжимаю руки. Поднос падает: чашки вдребезги, кипяток из чайника выплескивается мне на джинсы — чувствую, не чувствуя. Ты открываешь рот. Сигарета падает на цветы ковра. — Что ты делаешь… только не вазу, Натан, только не вазу! Натан! Подхожу к каминной полке, смахиваю вазу и статуэтки собак. Пудель разбивается о мыс моего ботинка. Люби его. А меня никогда не люби. Шарлотта подскакивает, разбитое щёлкает под каблуками, дверь открывается, она оборачивается и почти кричит: — Пошли вон! Дверь закрывается, я получаю пощёчину, ещё одну, на секунду становится хорошо, но потом я беру кочергу с подставки. Шарлотта повисает на мне, тащу и себя, и её, и весь Ботен-Хаус в сторону шкафа-витрины, забитого барахлом, понимаю, что у меня в ноге осколок — немного красных цветов на ковре не помешает, разбавит синий.  — Я знаю, что ты от меня хочешь, я не буду этого делать, Натан, — шипит в ухо, длинные ногти впиваются в мою шею, если нажмет сильнее, вскроет артерию. — Я не знаю. Хрипло смеётся, чувствую чужой смех в чужой груди, если отпущу кочергу, смогу её обнять. — Тебе не надоело, Натан? Постоянно врать, что ты не знаешь, чего хочешь? Шарлотта отпускает меня и исчезает. Я закрываю глаза, я видеть больше не могу этот Ботен-Хаус, я видеть больше не могу её. Я хочу стать собой, но не могу, потому что какой я помнит и знает только Тотти. Но Тотти отпускает меня. И по-моему, я плачу. Ну почему ты встретила меня. Ну почему. По лицу скользит шёлковый шарф. Тотти затягивает его концы. Все сильнее и сильнее. Тотти может, Тотти играет в конное поло. — Это последний раз, Натан. Правда, последний. Пахнет французским «Первородным грехом», её духами. Я падаю на колени. Шарф затягивается ещё сильнее, я уже не в себе, я улыбаюсь. Я так люблю тебя, Тотти. Я люблю только тебя.