Что-то из ничего

– Разве что-то берётся из ничего? Акико, отложив ручку, оборачивается в кресле. Под её взглядом – не тяжёлым, но пронзительным и заинтересованным, – Ацуши отчего-то тушуется и неловко отводит глаза, так и не застегнув рубашку после медосмотра: с профессиональной придирчивостью Акико отмечает, что бинты, опоясывающие его грудь, снова пропитались кровью, но Ацуши не разрешил их менять. Словно не хотел, чтобы кто-то видел, что под ними. Акико, конечно, не привыкать, но и настаивать она не привыкла: взрослый мальчик, сам разберётся. – К чему этот вопрос? – всё-таки спрашивает Акико: нет, конечно, можно догадаться, зачем Ацуши его задал, в медкабинете занимаются только двумя вещами: вытаскивают с того света и заставляют жить, но дело в том, что за последние сутки Акико не сделала ни того, ни другого. Ацуши вообще сложно спасать. С его-то живучестью. – Я просто подумал, что о способностях часто делают неверные выводы, – говорит он. Стоит или не стоит замечать, как дрожат его руки, Акико не знает, но замечает, потому что привыкла замечать. Он волнуется – наверное, это в порядке вещей, но Ацуши редко поднимает вопросы о способностях. На её памяти, таких разговоров было несколько: впервые – когда они разрабатывали план по спасению Дазая, потом – после возвращения с острова: Ацуши тогда задавал вопросы Куникиде, Акико уловила их суть краем уха, но не стала уточнять подробности. И вот – сейчас. Неудивительно, что Ацуши не любит об этом говорить: логично думать, что ему больно принимать своего тигра – ведь из-за него мальчишка пережил столько лишений в детстве… Точнее будет сказать, тигр отобрал его детство. И, наверное, стоило ловить момент откровения, задавать наводящие вопросы, раз Ацуши сам начал этот разговор. Но Акико почему-то не решается. Ему надо выговориться. – Я долго думал, почему моя способность именно такая, – тихо произносит Ацуши спустя время, и Акико хмурится: у мальчишки дрожит голос, словно он готов разрыдаться. Это, конечно, не так, он сильный малый, но наравне с платком ему хочется всучить сигареты. Между прочим, помогает. – Оказалось, что тигр защищал меня. Не будь его, я бы давно умер. Он делал меня сильнее. Оберегал. Сращивал мои раны. Но… я видел его злом. Любовь к чему-то, что ты ненавидел, не возникает из ничего – это только в сказках от ненависти до любви… Нет, – он мотнул головой, – даже в сказках приходится пройти долгий и тернистый путь. И тигр, оказывается, просто ждал моего откровения. Просто… ждал, когда я протяну ему руку… Он как-то жалостливо уткнулся лицом в ладони, и его плечи мелко затряслись как при рыданиях: это было и не удивительно, столько копить в себе: страхи спрессовывались под гнётом неуверенности, распадались от воздействия саморазрушения, но сколько же в этом мальчишке было силы нести на себе такой тяжкий крест? Но стоит Акико протянуть ладонь, чтобы коснуться угловатого мальчишеского плеча, Ацуши поднимает на неё взгляд – прямой, ясный и откровенный, от которого вдоль позвоночника бегут мурашки. Акико пытается улыбаться. – Значит, ты хочешь понять, почему тигр выбрал именно тебя? – спрашивает она, но вопрос звучит неуверенно. Неуместно. Неправильно. И, подтверждая догадки, Ацуши мотает головой, наконец отводя взгляд – только после этого Акико может выдохнуть. – Сначала я хотел спросить другое, – глухо отвечает он, и взгляд его словно подёргивается поволокой – то ли воспоминаний, то ли каких-то ещё невесёлых дум: Акико не Дазай, она не может даже предположить, что творится в чужой голове, а потому ждёт, пока Ацуши ответит: – Если каждому положено по заслугам его, что я сделал, если на моей стороне тигр? Почему он не залечивает мои раны, но отрицает их? Почему раз за разом я терплю боль, но не отвергаю её? Я долго думал. Но не нашёл ответов. И подумал, что знание не берётся из ничего. Наверное, мне ещё просто рано, да? – Он улыбается – неловко, с натягом, словно извиняется за дурацкие мысли, вот только Акико, когда Ацуши наконец застёгивает рубашку и поднимается с койки, даже не шевелится, созерцая нечитаемым взглядом пространство перед собой. Ацуши, кажется, извиняется, что нагрузил её бестолковыми мыслями, прощается и выходит из лазарета – но даже стук закрытой двери не может окончательно вывести Акико из оцепенения. Отрицание, значит. «Каждому по заслугам его». Акико откидывается на стуле, в неясном порыве касаясь заколки в своих волосах. Слишком поздно думать о способностях, о прошлом и о собственных сожалениях. Но о том, возникает ли что-то из ничего, она обязательно поразмыслит.