Ночное безумие, ночные разговоры

- Аллен Уолкер, - чужой металлический голос бьет по ушным перепонкам, отзывается болью в висках, - что у тебя есть своего, Аллен? Яркий мир опрокидывается в черно-белые цвета, Аллен зажмуривается, но продолжает это видеть. Белое небо. Черная луна. Черные корявые ветви на белом фоне. - Имя? Оно не твое. Это имя подохшего пса одного сумасшедшего клоуна, ты помнишь? Аллен невольно кивает и ощущает под пальцами жесткую рыжую шерсть еще теплого собачьего бока. В остекленевших песьих глазах отражается черная луна на белом небе. - Твои слова, твои мысли, твои чувства? Они выбелены, вычищены, выполосканы, как белье в тазу - тот клоун знал свое дело. Ты похоронен так глубоко под всеми масками, которые он на тебя навесил, что сам уже забыл, какой ты на самом деле. "Пожалуйста". "Спасибо". "Не изволите ли?" "Не стоит благодарности"... Формулы вежливости затвержены давно и наизусть, слетают с языка легко и без усилий - и затертая до дыр улыбка одевается привычно, как ношеная годами одежда. - Твой выбор, твой путь? То, чем ты сейчас живешь и за что готов умереть? - в голосе слышится глухая усмешка, гулко звенящая в ушах. - Ты знаешь лучше всех, кто сделал за тебя твой выбор, кто направил тебя на ту дорогу, с которой ты теперь не можешь сделать ни шага. В черно-белом мире Аллен идет по лунной дороге. Белой, как снег, к черной-черной луне. - Видишь? У тебя нет ничего своего. Тебя нет. Ты тень, отражение сумашедшего клоуна, жалкие остатки тебя самого растворяются в небытие. Им незачем оставаться. Тебя нет. Прямо сейчас, в эту минуту, в эту секунду. В голосе звучит пустота, она ухмыляется Аллену, и тот ждет, что сейчас она его поглотит - без остатка, без надежды вернуться в мир красок и полутонов. Но... что-то бьется в груди, знакомое и горячее, что не отпускает, не дает сорваться в безличие монохромного небытия. Что-то... - Тебя нет. Нет. Твое место в этом мире принадлежит мне. Что-то... - Да что б тебя, мелочь, просыпайся! Просыпайся, ты, придурок! - От придурка слышу, - Аллен первым делом пинает напарника в ответ, а уж потом продирает глаза, смотрит на ярко-оранжевое пламя костра и понимает, что его колотит. - Моя очередь дежурить? - А чья еще. Я тебя пять минут разбудить не мог, шпендель. В следующий раз проснешься башкой в костре, понял? За раздражением ясно читается скрываемое даже от самого себя беспокойство, и Аллен не может удержаться от улыбки: - Как бы тогда тебе самому с подпаленной задницей не остаться. Ложись уже спать. - Ты мне не командуй, сам решу, ложиться мне, или нет! - Ну хорошо, спи стоя, - разрешает Аллен, сдавленно хмыкая в ответ на недовольное фырчание, с которым Канда укладывается на лежанку и укрывается с головой плащем. - Ты такой ми-илый, - тянет Уолкер, не удержавшись, - когда спишь зубами к стенке. Плащ на мгновение сползает, открывая злобно косящий на Аллена глаз, но Канда только молча демонстрирует на пальцах, где он видел своего напарника и снова укутывается в покрывало. А Аллен продолжает улыбаться, глядя на танцующее пламя - сам не очень понимая, чему, но... Теперь он, кажется, знает, почему та пустота из сна не сожрала его без остатка, благодаря чему черно-белый мир снова полон красок. - Я есть, - одними губами произносит он, - я есть, потому что... Потому что рядом тот, кто игнорирует имя, разделяет путь и срывает привычные маски вежливой отстраненности. Рядом тот, с кем можно позволить себе быть вредным, ехидным, нахальным и чертовски настоящим. Слишком настоящим, чтобы голос мог убедить его в обратном - и потому Аллен улыбается, смотря на огонь и не глядя на человека, спящего рядом с ним.