голод

Разгар боя. Запахи пота и крови, азартный лязг металла, ярость и восторг в крови и утробный бесконечный рык в чужой глотке. Глаза напротив — беснующийся в неистовом шторме океан, с каждой секундой темнеющий и вожделеющий больше. Удары чаще — словно пробить защиту жизненно важно. Пробить, оказаться ближе, схватить и разодрать в клочья. Оскал шире — наружу клыки, десна, даром что не шипит. Он разгоняется и разгоняется, эмоции распирают изнутри, Ичиго видит это и боится представить, что случится, когда их станет слишком много для Гриммджо. Блок, блок, уворот, сюмпо, удар мечом в мощную защиту и без остановки — коленом по печени. Гриммджо скалится, смеётся безудержно и с жадностью шарит по нему взглядом, пытаясь охватить всего. Ичиго не уступает и в этом, поэтому замечает моментально, как трепещут крылья острого носа на слишком глубоком вдохе, и Гриммджо исчезает из поля зрения. За траекторией полёта чужого меча он осоловело наблюдает уже поверх копны голубых волос и успевает подумать только: «Заебись, кошаку надоело играть и он решил загрызть меня вместо Пантеры». А потом изгиб шеи прошивает острая боль, и Ичиго отскакивает в сторону, ожидая увидеть в зубах у этого ебанутого создания буквально кусок себя. — Ты охерел, Джаггер?! — орёт он не своим голосом, хватаясь за надкушенное место. Гриммджо слизывает с губ капли крови и пару раз моргает, приходя в себя. Оглядывает не на шутку разъяренного Куросаки, струйку крови на его ключице, воткнутую в землю в паре метров от них Пантеру и раскуроченное поле боя. Хмурится, сочно выругивается, хватает меч, открывает Гарганту — и съебывается. Ичиго остаётся молча выпасть в осадок и ждать следующей встречи, чтобы Гриммджо пояснил за… вот это вот все.

***

Лилово-черный кровоподтек и следы от зубов бледнеют за пару часов. Тихо благодаря способность духовного тела к ускоренной регенерации, Ичиго вползает в свое тело как раз к моменту, когда от этого великолепия остаётся лишь тусклая желтизна. К утру и следа не останется, а до того он из своей комнаты и носа не покажет. На тело физическое усталость после очередной стычки с Гриммджо обрушивается почти моментально. Ичиго, как и всегда, радуется своей привычке оставлять его на кровати, пока поворачивается на бок и натягивает одеяло в одно движение. Вот только сон, как назло, не идет. Гудящая туча мыслей и эмоций бурит мозги побаще щебета Иноуэ и рисунков Рукии вместе взятых — не чета какому-то там синяку, она сходить за пару часов явно не собирается, требуя к себе внимания, растравливая и без того перевозбужденный юный разум. Странная выходка Гриммджо бередит нутро, не давая расслабиться. Какого хера? Что нашло? Их сегодняшняя возня с претензией на «серьезный смертельный реванш» ничем не отличалась от всех предыдущих, как и всегда, они всецело отдавали себя бою и противнику. В тот момент Ичиго наверняка мог сказать, о чем думал Гриммджо, — он чувствовал это в неистовых ударах Пантеры, читал в восторженных глазах при каждом столкновении взглядов и отвечал равносильно тем же. И раз так, углубившись в пережитые чувства, он может понять? Ичиго прикрывает глаза и позволяет затопить себя отголоскам недавних эмоций и желаний. Они всегда начинают чуть ли не с ребяческих оплеух и подколок, пока Ичиго желает свести стычку на нет, а Гриммджо разогревается, прекрасно зная, что тот войдет в раж, и беспрестанно дразнит, задевает гордость воина, вытаскивает на волю азарт к драке. Доходят до кондиции они почти одновременно, и тогда осторожность и здравомыслие летят в ебеня. Они швыряют, режут и лупят друг друга так безудержно и самозабвенно, что не замечают ничего вокруг, они полностью поглощены, почти зависимы от происходящего, от вспышек реяцу, столкновений взглядов и разгоряченных тел воздух искрит и вибрирует. Каждый готов буквально сожрать второго, лишь бы он не достался никому, лишь бы сохранить это сладкое помешательство навечно. Ичиго распахивает глаза, ошарашенно врезаясь взглядом в стенку. Вот оно. Сожрать. Присвоить, поглотить, пометить — дикая мешанина из собственнических глубинных желаний вылилась в банальный, но безудержный первобытный голод. И Гриммджо — словно спаянный от и до из одних лишь инстинктов и голых эмоций, — вполне ожидаемо не смог перед ним устоять. Как только истина встает на свое место, Ичиго поражается тугости своих мыслей: и как умудрился не понять сразу? Сам ведь такой же: стоит лишь безукоризненно острому лезвию Пантеры поддеть скорлупу из морали и правил, как она лопается что мыльный пузырь, выпуская на свободу голодного яростного зверя. Ичиго усмехается предвкушающе и чуть сумасбродно. Если драный кошак не оступится на своей половине пути, они еще станцуют.

***

Долго ждать не приходится: уже через пару дней затылок привычно покалывает ощущением пышущей жаждой сражения почти родной реяцу. Кошак не выбивается из графика. С ироничной усмешкой Ичиго думает о том, что любит в Гриммджо эту ненапряжность и прямолинейность. Чем ебать мозги себе и окружающим, он просто заявится и решит проблемы напрямую: хуйнет по ним разок-другой Пантерой — и дело с концом. Ичиго укладывается на кровать, хлопает по бедру удостоверением и уже через мгновение в стремительном сюнпо несется к очередному месту встречи. Он не думает о том, что ждет его там — зачем, если увидит воочию через три, две, одну… Гриммджо, обманчиво расслабленно подпирающий могучий ствол дерева и сверкающий исподлобья наглыми глазищами, сходу нарывается на драку. Ичиго в один шаг встает рядом с ним и приветствует непривычным предвкушающим оскалом. — Йо, Кур-росаки. Отличный настрой, — Гриммджо довольно рычит, обнажая клыки, и поддевает тут же: — Сегодня без нежностей? Вместо ответа Ичиго, чуть дернув подбородком, одним рубящим ударом рассекает древесину пополам. А Гриммджо, конечно, уже у него за спиной — жжет затылок жаждой отменной драки, и его Пантера с ласкающим слух свистом несется в плечо. Понеслась. Четыре стремительных удара приходятся точнехонько в корпус привыкшего к иному распорядку их драк Гриммджо. После — тот взрыкивает и перестает контролировать себя. Не более минуты назад они встретились взглядами, и вот уже оба разгорячены, взбудоражены, голодны. Безумно откровенно — атаки, взгляды, мысли словно одни на двоих, они читают друг друга истинно верно до последней крохи естества. Знают, какой удар будет следующим и как увернется противник, — и это может показаться скучным и предсказуемым, но лишь, наоборот, раззадоривает изворотливость, подстегивает изобретательность. Ичиго впервые рычит с Гриммджо в унисон, упивается ощущением своей и противостоящей силы, наслаждается болью получаемой и приносимой. Кровь обращается в пламя. Разум — в нагие острые инстинкты. Каждая его клеточка до визга взвинчена и готова спружинить в любой момент, отразить, напасть, победить. Гриммджо восторженно хохочет, и Ичиго видит, что он почти на грани того самого состояния. Он отпускает себя — и по его рукам, сжимающим верного Зангецу, струится невообразимая сила, и мысли исчезают из головы, давая вольность рефлексам, и сердце наполняется возбужденной яростью и предвкушением. Их мечи со скрежетом сталкиваются, как и горящие чистейшей реяцу глаза. Отскочить, сожрать взглядом, отбросить занпакто и рвануть навстречу — синхронность движений вплоть до секунды. Перехватить хищный острозубый оскал на пути к своему телу жадной донельзя ухмылкой оказывается естественно просто. Укусить, побороться за первенство, слизать горячечно вожделеющую кровь — до дрожи правильно. Хватка крепкой ладони в волосах — единственно нужная, как и сильная спина, жесткое плечо под неумолимо сжатыми пальцами. Их поцелуй и не поцелуй вовсе — борьба, перешедшая в иную ипостась, но оттого не менее будоражащая нутро. Их двойное ненасытное пламя сливается в адский пожар, пожирая обоих с потрохами, не дает вырваться, дурманит мысли — и тут если дышать, то только друг другом. До головокружения, умопомрачения, чистейшего безумства. Ичиго открывает глаза. Напротив — колкое распаленное синее пламя. Они замирают — лоб в лоб, воздух на двоих и общее сердцебиение. Гриммджо сжимает ладони: одна сталью обхватывает разгоряченную шею, вторая — фиксирует плотно прижатый к жесткому телу торс. А зрачки у него что космос: безгранично огромные, с прорвой тайн на самой глубине. Ичиго готов нырнуть в них без раздумий в этот самый жарко безумный момент. Он не понимает течения времени, теряясь в стихии эмоций на голубом дне, проваливаясь под толстую корку льда, чтобы заживо свариться в этом самозабвенном безумии. — Вот уж удивил, Кур-росаки, — хрипит Гриммджо, нарушая тишину. Ичиго ухмыляется в ответ, все еще не в силах совладать с сорванным дыханием. Он крепче сжимает пальцы, притискивая обжигающее тело арранкара к себе, подтягивается к его уху и тихо проговаривает: — Не ты один здесь испытываешь истинный голод, Гриммджо. Им не нужно объясняться друг с другом, чтобы понять, что с этого момента все будет совершенно иначе.