Repondez-moi

Гьону едва исполняется десять, когда он впервые видит во сне этого человека. К семье Мухарремаев в скором времени приедут албанские родственники, и родители устраивают уборку таких масштабов, каких с тех пор Гьон ни разу не видел. Полы до блеска натираются вонючим раствором, занавески стираются вручную, а коробка с любимыми игрушками отправляется в чулан. — Нельзя нашим албанским гостям показывать это старье, — строго произносит мама в ответ на его возмущения. — Я одолжу игрушки у миссис Хэнни, будешь хорошо себя вести — разрешу поиграть с ними. Гьон искренне не понимает, чем его плюшевый заяц и набор солдатиков хуже игрушек сына миссис Хэнни. Он спрашивает об этом у матери, у отца, у пришедшего с коробкой Луки, и после разговора с последним родители выгоняют его на улицу. — Раз помощи от тебя никакой, так хотя бы не мешайся, — ворчит отец. — Я из окна видела, как соседские мальчишки в салочки играют, — говорит мать. — Иди, побесись с ними. Дверь захлопывается прямо перед его носом, и Гьон, расстроено вздохнув, спускается во двор. Интересно, родители правда не видят, что с ним никто не хочет играть? Или только делают вид, потому что прикинуться валенком легче, чем помочь ребенку социализироваться? Гьон не знает, почему другие дети так его не любят. Из-за того, что он сын иммигрантов? Но ведь родился он уже в Швейцарии, в семье законных граждан этой страны. Так почему его все сторонятся? «Можно вывезти албанца из Албании, но не Албанию из него, — сказал однажды Лука Хэнни. — Посмотри на своих родителей лет через пять и поймешь, что я имею в виду». Лет через пять Гьон действительно поймет. Это он в семье Мухарремаев швейцарец, а родители как были косоваром с албанкой из Тираны, так ими и остались. Ожидания оказались на пять голов выше реальности, и они никак не могли с этим смириться, поэтому в тот день, когда приезжали албанские родственники, одалживали у соседей все подряд, чтобы показать: смотрите, как у нас все замечательно. Но понимание этого придет, когда он станет подростком, а пока Мухарремай уныло плетется к старому дубу, у которого через полчаса умудряется сладко заснуть. Когда Гьон открывает глаза, то искренне удивляется окружающей обстановке. Засыпал во дворе, а проснулся в пустом кинозале, и ощущается все так реалистично, будто кто-то и впрямь перенес его сюда. Гьону не нравится это место, но выхода поблизости не наблюдается, и единственное, что он может сейчас сделать — следить за происходящим на экране. Он видит школьный кабинет, три ряда парт и мальчишку на одной из последних, что флегматично рисует в тетради и не обращает внимания на занудную учительскую болтовню. Зрелище наискучнейшее, и Гьон всерьез задается вопросом — можно ли заснуть во сне? Так скучно, что он сейчас действительно это сделает. «Хоть бы показали, что он там рисует» — думает Гьон. Будто услышав его мысли, невидимый оператор наводит камеру на тетрадь. Мальчишка рисует кривую белку, кривого зайца, какую-то кривую фигню на ножках — талантом художника природа его, конечно, не наградила, но в данном случае это и не нужно. Он просто пытается чем-то занять себя, чтобы не сдохнуть со скуки под нудный гундеж, и так увлекается этим делом, что замечает подошедшую учительницу слишком поздно. — Хайат! — рявкает эта мегера. Мальчишка от неожиданности дергается, и его художества оказываются на полу. Гьон не знает, на каком языке они говорят, но звучит он гораздо более угрожающе, чем французский. Мегера отчитывает Хайата прямо здесь, в классе, и это вводит Мухарремая в ужас. Что бы не натворили швейцарские дети, в школе их никогда не ругают прилюдно. Пропесочить в кабинете директора, вызвав перед этим родителей — всегда пожалуйста, но делать это перед другими детьми как-то не по-человечески. Выговорившаяся Мегера продолжает урок как ни в чем не бывало, и ей абсолютно наплевать, что мальчишка, которого она сейчас унизила перед всем классом, едва сдерживает слезы. Гьон злится на нее так сильно, как не злился до этого никогда, и просит невидимого оператора отправить его в этот класс, чтобы высказать училке все, что он о ней думает. Французский тоже может звучать угрожающе, если вкладывать в слова всю свою злость. — Гьон? Эй, Гьон! Голос Луки вырывает Гьона из сна, и тот готов взвыть от досады. Еще бы чуть-чуть — и он уговорил бы оператора переместить его к этой ненормальной училке (в этом Мухарремай не сомневается, потому что его сон — его правила, и иначе быть не может). — Зачем ты меня разбудил? — ворчит Гьон, исподлобья глядя на Луку. — Тебя искала твоя мама, — говорит Хэнни, который за год жизни по соседству так и не научился выговаривать «Мухарремай». — Но даже если бы не искала, я бы все равно тебя разбудил. Не понимаешь, что ли, что спать на голой земле опасно для здоровья? — Да иди ты нафиг, — щеки Гьона обиженно надуваются. — Мне такое снилось, а ты… — Что конкретно снилось? — А вот не скажу! Гьон показывает Луке язык и, пока тот не опомнился от такой наглости, убегает в сторону дома. Он думает о своем сне, голосистой Мегере и кривых рисунках мальчишки, за которого так отчаянно хотел заступиться.

***

Гьону часто приходят во снах незнакомцы (а вот родные почему-то никогда), чтобы раствориться в пустоте в первые секунды пробуждения. Он помнит девочку с венком на голове, которая мечтала превратиться в Чиччиолину, печального мужика, который рассказывал о войне, и много кого еще. Но, какими бы яркими не были образы, со временем они стираются из памяти, и Мухарремай не сомневается, что с Хайатом будет то же самое. Поэтому, когда его сны превращаются в сериал о жизни этого мальчишки, для Гьона это становится шоком. Хайат, Андрей, Андрюша — Гьон очень быстро понимает, что имя Хайата — славянская версия французского Андре, и, судя по двуязычному окружению, он, скорее всего, украинец. Погуглив из интереса некоторые слова, которые умудрился запомнить, Гьон убеждается в этом окончательно. Ему снится сон о жизни двенадцатилетнего украинского школьника, играющего на аккордеоне и поющего так, что мурашки по коже ходят табунами. Снятся его скучные уроки и гораздо более веселые школьные концерты, снится девочка из соседнего класса, в которую Андрюша влюблен, недруги из соседнего двора, которым он частенько надирает задницы вместе с друзьями-соседями, любящая семья… Гьон, наверное, сумасшедший, но отказываться от своего сумасшествия не желает. Гьону всего десять, а ощущение, что его существование — чья-то роковая ошибка, следует за ним по пятам. Но стоит лишь взглянуть на экран в пустом кинозале, как тут же рождается ощущение, что, возможно, во всем этом есть какой-то смысл. Он смотрит на Андрея Хайата, ради бунта покрасившего волосы в белый, и понимает: этот человек — его спасение. Жить стоит хотя бы ради того, чтобы забываться во снах о чужой жизни, и он жалеет лишь о том, что этого Андрюши не существует в реальности.

***

Двухлетняя командировка подошла к концу, и семья Хэнни готовится к возвращению в родной Берн. Последний день в коммуне Брок выпадает на день рождения Гьона, и от этого ему еще грустнее, чем могло бы быть. Не то чтобы они с Лукой были большими друзьями, но, по крайней мере, он не прогонял его, как это делали другие. Возможно, дело в более старшем возрасте, а может быть и в том, что Хэнни по натуре справедливый и достаточно добрый человек. Он обещает писать и приглашает в гости на каникулы, но Гьону все равно тоскливо. — Не грусти, булка, — Лука треплет его по вечно кудрявой голове. — Сам ты булка, — беззлобно огрызается Гьон и легонько ударяет его подушкой. Лука весело хохочет, а потом вдруг говорит: — Всегда мечтал иметь младшего брата. Жаль, что родители на него так и не решились. — Это ты сейчас так говоришь, а если бы он родился и вырос каким-нибудь говнюком… — Так, а ну не выражаться! Иначе снова булкой назову! — Ой, да ну тебя, Лука, сам ругаешься похлеще сапожника с четвертого этажа… — Ничего не знаю, ничего не слышу, ла-ла-ла! — дурачится Лука, а потом вдруг становится предельно серьезным. — Помнишь, ты говорил, что любишь историю о Гарри Поттере, но у родителей нет денег, чтобы купить тебе все книги? — Помню, конечно, — настораживается Гьон. — А ты это к чему… — Я решил подарить тебе свою коллекцию. Сказать, что Гьон в ауте, значит не сказать ничего. Он давно облизывается на коллекцию Луки и даже предположить не мог, что когда-нибудь она станет его. — Но ты же уже сделал мне подарок на день рождения! — восклицает Мухарремай. — А это не на день рождения. Это памятный подарок в честь моего отъезда, — говорит Хэнни. — Все равно я книги по два раза не читаю, а ты так мечтал о них, что грех не подарить. Гьону, с одной стороны, очень радостно и тепло на душе. С другой — он понимает, что подарить Луке что-нибудь на память о себе он не сможет, потому что у него ничего нет. Если только… — Я тоже хочу кое-что тебе подарить, — говорит он. — Я подарю тебе свой главный секрет. Гьон никому не говорил об Андрее Хайате, да и не собирался никогда этого делать, но тут сама ситуация располагает. Подробности он оставляет при себе, и рассказывает о том, что уже несколько месяцев следит за жизнью воображаемого парня. — Это кино так реалистично выглядит, будто и правда на свете существует некий человек, за жизнью которого я наблюдаю, — произносит он. В тот же миг Лука становится белее снега. — Почему ты об этом никому не сказал?! — кричит он, вскакивая с дивана. Обескураженного Гьона хватает только на то, чтобы пролепетать: — А почему я должен кому-то рассказывать?! Это мой секрет! Лука жмурится, делает вдох-выдох, пытается успокоиться всеми силами, и внешне это сделать удается. Но в его душе бушует ураган, который сдерживает лишь нежелание пугать названного братишку еще больше. — Ты знаешь, кто такие соулмейты? — спрашивает он. Гьон честно отвечает, что нет, и Лука продолжает: — Соулмейтами называют людей, которые теоретически могли бы стать идеальными друзьями или партнерами. Считается, что у них одна душа на двоих и прочее бла-бла-бла, но вот в чем загвоздка… Традиционных соулмейтов нет уже много лет, и многие ученые сомневаются, что они вообще когда-то были. Зато соулмейтизм — заболевание, при котором один человек видит во снах жизнь другого человека, вполне себе реально. Гьон забывает, как дышать. Он на такое и надеяться не смел, но если Лука говорит правду, значит, Андрей Хайат существует? Он сможет его найти? — С чего это вдруг соулмейтизм — заболевание? — спрашивает Гьон. — Кто это сказал? — Врачи, которые занимаются его исследованием, — отвечает Лука. — Ты не понимаешь всех последствий, потому что еще ребенок, и особого влияния эта связь на тебя не оказывает. Но чем старше ты будешь становиться, тем больше здоровья она будет из тебя высасывать, а в двадцать один ты начнешь медленно умирать. Поверь мне, Гьон, два года назад я оказался в такой же ситуации, так что знаю, о чем говорю. Нужно срочно найти твоего соулмейта и разорвать вашу связь, в противном случае тебе конец. Мир Гьона, мгновение назад взбудораженный надеждой, умирает от ядерного взрыва.