Немного о том и этом

      Иетсуна обхватывает ладонями кружку с горячим, дымящимся чаем и едва заметно морщится. Дом пуст, в нем нет никого, кроме самого мальчика, но он все равно старается не показывать, насколько ему больно. Обширный ушиб ребер, вывих руки в двух местах, трещины в костях — вся эта боль накладывается друг на друга, но сейчас его это мало волнует, потому что за три года он… привык.       Привык к постоянной боли, к тренировкам на грани смерти, к холодности и безразличию Емицу (назвать его отцом у мальчика язык не поворачивается), к сломанным костям, выбитым суставам, к синякам и шрамам. К тому, как игла в его руках прошивает кожу, стягивая вместе края ран. К тому, как кровь вязкими каплями падает на землю, пока Емицу и тренера, нанятые им, требуют, чтобы Иетсуна поднимался вновь и вновь, шагая в объятия смерти.       Его мысли сейчас занимают те неясные образы, что приходят с каждым сном. Там — тоже тяжелые тренировки, какие-то сражения, но рядом с ним, за его плечом, всегда верные люди. Те, что никогда не предадут, никогда не оставят. Те, чьи жизни и мечты заставляют его-из-неясных-образов двигаться вперед и превозмогать себя, пока сбоку раздается одобрительное хмыканье кого-то очень важного, того, чьего одобрения, гордости в скрытых полями шляпы глазах хочется больше всего. И ради этих людей Иетсуна тоже движется вперед, гнется под давлением. Потому что эти люди — самые дорогие для его сердца.       Хранители.       С е м ь я.       Д р у з ь я.       Поэтому он лишь сцепляет зубы крепче, когда дергает самого себя за руку, вправляя суставы на место, когда вновь протыкает тело иглой, зная, что потом он весь будет покрыт шрамами. Когда Емицу, со злобной усмешкой и безумием в глазах, вырезал у него на спине римскую десятку, а потом приказал медикам зашить рану, но не стимулировать ее регенерацию. Ведь ему обязательно, чтобы остался шрам, символизирующий будущее место сына.

***

      Много лет спустя, встретив тех, кто должны были стать его Хранителями по чужим планам, Иетсуна р а з о ч а р о в а н. Потому что те, кто должны были стать самыми близкими, самыми верными, не увидели ровным счетом н и ч е г о. Они предпочли слепо закрыть свои глаза и домашними собачками начать виться у ног его брата.       Даже Рокудо, тот, кто прошел один из адских кругов мафии, тот, кто ненавидит мафию сильнее всего в этом мире, купился после собственного проигрыша, продал свою свободу. Даже Хибари, наследник своего клана, подмявшего под себя едва ли не всю Японию, тот Хибари, что ценит лишь силу, последовал за размазней-Тсунаеши, почему-то таким желанным и прекрасным для остальных Пламенных. Будто огонь для мотыльков.       Иетсуна медленно снимает с себя вещи, аккуратно складывает их и кривится в усмешке, опускаясь в горячую, почти кипяток, воду. В руках у него один из ножей, стилизованных под стилеты, которыми его учили управлять. Достаточно острый, чтобы с легкостью вспороть кожу, мясо, в е н ы.       Если он не может привлечь к себе внимание слепых предателей, этих недо-Хранителей, собственного репетитора, сначала внимательного и безумно интересного, в чем-то даже доброго, а потом будто бы очарованного чужим влиянием, то его смерть станет им уроком. Поэтому парень со спокойной душой надавливает ножом и проводит от самого начала кисти до локтя на обеих руках и расслабляется в воде, откинув голову назад и прикрыв глаза.       Смерть с тихим смешком гладит его по голове, обнимает, стирает некую границу, а потом толкает обратно в тело.       Тсунаеши просыпается в холодной воде, неприятно соприкасающейся с кожей, и одно это уже странно. Как минимум потому, что его вроде бы… взорвали. Вместе с машиной и сопровождением…