Гранж

Jonathan Davis — What It Is

      — Я могу сам!       — Тебе ещё неделю нельзя напрягаться.       Помешкав, Мэтт обнимает его за шею и со вздохом опускает голову на плечо.       — Тебе тяжело, — говорит он так тихо, будто на тёмной лестнице его может услышать кто-нибудь ещё. — Я не хочу, чтобы тебе было тяжело.       Кит ставит ногу на первую ступеньку, крепче прижимает его к себе и целует в висок.       — Мне было тяжело до того, как я встретил тебя.       Мэтт обнимает его сильнее и молчит все те минуты, пока Кит медленно шагает наверх, стараясь не сбить дыхание и не потерять равновесие. Последние два пролёта он всё равно позорно задыхается, а руки трясутся так, что не попасть ключом в замок.       Обняв поперёк груди, Мэтт прижимается к нему сзади — всё ещё ни слова.       — Ерунда. — Кит заставляет себя улыбнуться. — Лотор мне давно говорит, что пора увеличивать физическую нагрузку.       — Ты не обязан, — говорит Мэтт сквозь зубы. — Не обязан со мной возиться, не обязан таскать меня на руках и терпеть моё отвратное настроение. Ты можешь меня на хер послать.       — Нет. — Не иначе как чудом ключ попадает в скважину, и Кит с облегчением его поворачивает. — Не хочу.       — Я отвратителен. Не только когда болею. Всегда. Когда болею — ещё больше. — Мэтт заходит за ним, раздражённо швыряет на вешалку пиджак, смотрит в зеркало, и его улыбка в отражении бьёт по сердцу наотмашь. — И не хочу тебя потерять, — добавляет он почти беззвучно.       Ему не нравится диета и вызванная ей худоба, репетиции, на которые можно смотреть только со стула в зале, запрет на курение, кофе и избыточную подвижность, не нравится то, что Лэнс отказывается спорить, не нравится яркий свет в слишком чистенькой квартире, даже он сам себе не нравится. Но всё ещё нравится Кит — он смягчается, стоит подойти ближе и обнять, и из злого его взгляд становится беспомощным.       — Всего неделя, Мэтт, — напоминает Кит.       — Через неделю мне можно будет подниматься на один этаж.       — И яичницу к овсянке.       Мэтт оглушительно вздыхает.       — И две сигареты в неделю, — усмехается Кит. — На целых две больше, чем сейчас. Есть ради чего потерпеть.       — Прости. — Мэтт прижимается губами к его шее, и, как каждый раз, Киту этого достаточно, чтобы вспыхнуть. — Я веду себя как ублюдок. У меня постоянно ужасное настроение. Ты не должен страдать из-за меня, я… Я могу пожить в студии, если тебе со мной сложно.       — Если мне станет сложно, я скажу, — обещает Кит, просовывая руку ему под майку. Мэтт закусывает губу, подаётся к ладони. — Прямо сейчас мне всё нравится. Я хочу носить тебя на руках, варить тебе овсянку и спать с тобой в нашей ужасной кровати. Хочу быть с тобой рядом, когда тебе нужен. Нормально помогать человеку, которого любишь.       — Я не знаю, смог бы помочь тебе или нет, — бормочет Мэтт, задумчиво перебирая его волосы. — Вдруг бы я вёл себя как говнюк…       — Если надо будет, наймёшь мне сиделку, — огрызается Кит. — Ни слова против не скажу, если разрешишь мне быть на репетициях и смотреть, как ты поёшь.       — Спусти мне лассо, звёздный ковбой, — растянув губы в жадной улыбке, хрипло шепчет Мэтт и кладёт ладонь Кита себе на горло. Его взгляд в отражении сумасшедший, будто они снова вместе на сцене, и у ног визжит и хлопает возбуждённая толпа. — Когда уже смогу с тобой её спеть…       — Хоть сейчас, — выдыхает Кит ему в затылок и просовывает руку под пояс его джинсов, теперь слишком свободных. — Эта маленькая мразь…       Он целует звёздочку на скуле, и Мэтт нетерпеливо подставляет губы.       — Давай прямо здесь, — умоляюще шепчет он.       — Через неделю. — Кит качает головой и снова поднимает его на руки. — И никаких «а что, если».       — Я скоро возненавижу эту позу, — стонет Мэтт, но, вопреки своим словам, опускается Киту верхом на живот так поспешно, что дыхание перешибает. — Хочу, чтобы ты меня прижал к кровати, как любишь…       — Обязательно, — хрипит Кит, обцеловывая его пальцы. — Как только слетаешь на осмотр.       — Если доктор разрешит, мы трахнемся в самолёте. — Мэтт нависает над ним, опираясь на руку, и Кит просяще трётся членом о его ягодицу. — На пути обратно.       — Я полечу с тобой?       — Конечно, я сразу купил тебе билет.       — Мэтт, — смеётся Кит, притягивая его к себе, и привычно придерживает за плечо, чтобы не прижимался слишком тесно, — Мэтт…       — Тебе никуда от меня не деться, — шепчет Мэтт и прижимается губами к уголку его рта. Кит пытается поцеловать в ответ, но он не позволяет, почти до боли давит ладонью над ключицами. — Я не хочу снова оказаться там один.       — Конечно, — хрипит Кит, обводя пальцами его щёку и подбородок. — Полечу с тобой, куда скажешь.       — Кит, — шёпот Мэтта, едва различимый, щекочет кожу; Кит пытается сдвинуться под ним или подвинуть его, но не получается ни то, ни другое, остаётся только скрипеть зубами от возбуждения, — пообещаешь не обижаться?       Кит кивает, глядя ему в лицо.       — Ты, — Мэтт сам двигается назад, прижимается губами к шее, и его член тяжело ложится Киту на низ живота, — такой невыносимо сладкий…       Опрокинув на спину, Кит дёргает его за волосы, заставляя запрокинуть голову, жадно целует в горло, кусает, втискивает член ему в зад — и только потом заставляет себя отстраниться.       — Прости, — выдыхает он, но Мэтт тянет его ещё ближе, целует в губы, не позволяя сказать больше ни слова, вылизывает его подбородок, и Кит утопает в его сорванных стонах с головой.       — Наконец нормальный секс, — удовлетворённо сообщает Мэтт, перекатившись на спину, и раскидывает руки. — Боже. Как хорошо. По мне как будто автобус проехал. Двухэтажный.       — Почему это звучит как комплимент? — Кит поворачивает его к себе, целует ещё раз. Нет никакого желания укорять Мэтта за нарушение рекомендаций, потому что он улыбается — впервые за несколько недель так свободно, будто и не было никакой операции.       — Теперь можешь меня порицать.       — Не буду. — Кит устраивает голову у него на плече, прикрывает глаза, слушая, как выравнивается его сердцебиение. — Расскажу Лэнсу, он лучше справится.       — Ты ведь не серьёзно? — тревожно спрашивает Мэтт, помолчав.       — Я подумаю, — усмехается Кит. — Зависит от тебя.       — Меняю молчание на минет.       — Не откажусь, но лучше съешь утром овсянку.       — Два минета?..       — Тебе всё равно придётся завтракать.       — Не хочу. — Мэтт переваливается на бок, утыкается в Кита и, морщась, подтягивает колени к груди. — Ничего не хочу. Ни есть, ни пить, ни двигаться. Меня всё бесит. И руки эти ёбаные опять болят. Мне даже микрофон нельзя поднимать. Что, если я никогда не смогу петь? Если я никогда не смогу выйти на сцену? Зачем это всё?       — Ты сможешь, — твёрдо говорит Кит, заставив его поднять голову. — Всего несколько месяцев, Мэтт. В сентябре снова начнём репетировать вместе. Всё будет как раньше. Может, на одну сигарету и один стаканчик кофе в день меньше, но остальное — точно как раньше. Доктор обещал, можно будет снять все ограничения. А руки перестанут болеть ещё раньше.       Мэтт выворачивается, прижимается щекой к его плечу.       — Извини. — Он печально вздыхает. — Диета превращает меня в чудовище.       — Всё хорошо. — Кит мягко касается его плеч, поглаживает напряжённые мышцы. — Я не перестану любить тебя из-за твоего дурного настроения.       — А из-за того, что от меня остались одни кости? — подозрительно интересуется Мэтт.       — Нет, — фыркает Кит. — Кажется, тебе уже стукнуло двадцать восемь. Теперь придётся тянуть минимум до семидесяти. Готов поспорить, у тебя никто не отнимет первое место в рейтинге самых сексуальных рок-звёзд.       — Разве что ты, — сквозь смех ворчит Мэтт и обнимает его крепче. — Кит, я…       Он не заканчивает, лежит, распахнутыми глазами глядя в темноту.       — Поверить не могу, что ты написал «Имя для нашей любви» прямо в этой постели, — наконец, говорит он и со вздохом смыкает ресницы. — Боже, скорее бы сентябрь.

***

      Кит просыпается от грохота. Что-то ударяется о стену, разбивается, падает. Едва соображая, Кит пробегает по коридору — и замирает на пороге.       Вокруг перевёрнутого стола валяются осколки дизайнерской вазы и матового плафона. Старый чайник бодро побулькивает прямо на полу, а Мэтт непринуждённо закуривает, сидя на табурете в «мартинсах» и подаренных Лэнсом пижамных штанах с «хэлло, Китти».       — Я подумал, тебе же не очень дорог этот ремонт? — спрашивает он, неприязненно оглядывая настенные панели.       — Я вообще не понимаю, зачем ты его сделал, — усмехается Кит, прислоняясь плечом к косяку. — Мне здесь и до него нравилось.       — Поможешь? — Мэтт с наслаждением выдыхает дым через ноздри. — Только ванную трогать не будем. Музыку выбирай сам.       Кит натягивает джинсы, суёт ноги в ботинки и вынимает из шкафа кипу потрёпанных коробок с пластинками. Нужная находится быстро.       — Пообещай остановиться, как только устанешь, — говорит Кит под прелюдию «Кармен» и протягивает Мэтту монтировку. — Дальше я.       — Люблю тебя, — с чувством отзывается Мэтт и, зажав сигарету зубами, от души замахивается. — Пора вернуть нашему логову первозданный вид!

***

      — Я надеюсь, это не у Мэтта такой грохот, — вздыхает Лэнс, топая по лестнице первым. — Да блядь, каждый раз забываю, сколько тащиться до его хибары! Эта лестница вообще закончится?!       — Старая застройка, тут везде так, — пожимает плечами Широ и прислушивается. — Похоже, кто-то у Мэтта на этаже делает ремонт.       — Или пытается снести стену, — фыркает Лотор. — Давно пора. Этот дом явно видел некоторое дерьмо. Когда уже Мэтт купит себе нормальную квартиру?       — Он утверждает, что это его место силы. — Широ показывает на дверь, и в тот же момент за ней очевидно что-то падает. — Нет, это всё-таки у Мэтта. Что происходит? Лэнс, ты ему сегодня звонил?       — Нет, конечно, мы же делаем сюрприз! — Лэнс нажимает кнопку звонка. — Ребята! Кит! Что у вас творится?!       Дверь распахивается так резко, что все трое отшатываются назад. Взлохмаченный и перепачканный в пыли, Кит стоит на пороге с монтировкой в руке.       — Привет! — улыбается он. У него за спиной Мэтт под звуки оперы отдирает от стены лакированную деревянную отделку. — Проходите, мы почти закончили.       — Когда вы успели сделать ремонт? — потрясённо спрашивает Широ, оглядываясь по сторонам.       — Какая разница! — отмахивается Лэнс и, сунув ему в руки торт, кидается к Мэтту. — Эй, тебе нельзя напрягаться! Дай, я!       — Другое дело, — довольно сообщает Мэтт, воцарившись на любимом табурете, и отрезает от торта огромный кусок. — Даже дышится легче.       Широ фыркает — в кухне всё ещё туман из-за пыли.       — Зачем ты вообще пытался её отремонтировать? — спрашивает он, усевшись на полу среди обломков досок. — Десять лет мне затирал, что ничего не хочешь менять.       — Подумал, Кит должен жить в нормальных условиях.       — А потом подумал, что с тобой у него в нормальных условиях жить всё равно не получится? — бодро откликается Лэнс, сметая в угол стекло и щепки. — Да ты сама проницательность!       — Вроде того. — Мэтт откусывает от торта, и блаженство на его лице медленно сменяется возмущением. — Лэнс!       — Что? — Едва сдерживая ухмылку, Лэнс пытается состроить невинную мордашку. — Тебе не нравится?       — Из чего этот торт?!       — Только из того, что не запрещает диета!       — Отвратительно! На вкус как морковь! Где жирный крем?! Где бисквит?! Ну хотя бы ромовый сироп?!       — Это на следующий день рождения, — фыркает Широ.       — Почему тут написано «восемьдесят один»? — спрашивает Кит, примериваясь отрезать и себе.       — А, это! — Лэнс ловко уворачивается от брошенной Мэттом деревяшки. — Мэтт очень хотел родиться двадцать третьего, чтобы, если помножить на три, получалось шестьдесят девять. Но, как всегда, немного промахнулся!       — Как всегда?! — Мэтт швыряет в него ещё деревяшку, и Лотор благоразумно отодвигает ногой подальше все прочие метательные снаряды. — Я никогда не промахиваюсь!       — Я родился двадцать третьего, — улыбается Кит и со своим куском торта садится на полу. — Я не говорил?..       — О. — Лотор приподнимает брови. — Ни минуты не сомневался, что вы созданы друг для друга.

***

      — Морковный торт, — ворчит Мэтт, забравшись под одеяло, и довольно потягивается. — Моя месть будет ужасной.       — Он был не так уж плох.       — Это неважно!       Улыбаясь, Кит выключает патефон и ложится в постель.       — Я ничего тебе не подарил.       — Ненавижу подарки. Зачем лишняя суета, если можно просто встретиться и хорошо провести время вместе. — Мэтт двигается ближе, устраивается в его объятиях. — Жизнь дарит мне людей. Люди важнее, чем вещи.       Кит касается струн стоящей у стены гитары. Приподняв голову, Мэтт заинтересованно прислушивается к тающему в тишине перебору.       — Не обязательно дарить вещи, — улыбается Кит и кладёт гитару на живот. — Я могу тебе что-нибудь спеть.       — Тогда ты знаешь, что я хочу. — Мэтт перехватывает его руку на грифе. — Только до конца.       Он устраивает голову у Кита на плече, недовольно возится.       — Снова руки болят?       — Да и хер с ними. Давай, твой голос лучшее лекарство.       Кит прижимается губами к его волосам, всё ещё пахнущим пылью, и трудно сглатывает, зажимая струны.       — Меня когда-нибудь не было, — начинает он и прикрывает глаза, — тебя когда-нибудь не было…       Стрелка старых часов у него над головой навсегда провожает последнюю минуту этого долгого дня, и Кит улыбается мысли, что теперь Мэтт точно покинул клуб двадцать семь.

01.08.2020