I'm so tired of America

I got a life to lead

— Да. Да, конечно. Я Вас понял. Принято. В Детройте выпало много снега. Ричард Перкинс замечает это, когда выходит в холодную ночь и ту же увязает в нем почти по колено. Сколько дней он провел в тишине выделенного ему в далеком сентябре дома? Слишком мало, чтобы призраки прошлого осмелились начать его искать, но слишком много, чтобы не найти себя самому в следах от пуль, в запахе жженого асфальта и отблесках новогодних гирлянд в неподвижных глазах белоснежной пластиковой головы, насаженной кем-то на прут входной калитки. Жестокое и страшное напоминание. Перкинс не снимает её, проходя мимо: это игра с правилами, которые он не в силах изменить. Эти правила древние как сама жизнь – бей или будешь убит; беги или будешь растерзан; и он прекрасно с ними справляется, ведь всё, что у него есть, это жизнь. Оторванная от привычного большинству порядка, полная лишений, лишенная контроля, но всё же его собственная, и от того исключительно ценная. И когда ему говорят, что на одной чаше весов он, а на другой - сотни таких же, но только никогда жизни не знавших, он идет в бой не раздумывая, пусть и заранее обреченный на провал. Проигравший ещё до начала игры. Получивший на финише надпись "мудак" на багажнике от противников, перелом переносицы от соратников и всё то же в несколько более цивилизованной форме по электронной почте от Г-жи президента. — Будешь со мной прощаться? Кошачьи глаза в ответ щурятся, и агент Перкинс согласно вздыхает, добавляя в миску еды, оставляя ключи следующему агенту и плавно закрывая дверь. Чемодан с личными вещами легко умещается на заднее сиденье такси.

I got a soul to feed

Печка в машине греет хорошо, но Перкинс не снимает шарф до самого выезда из Детройта. На одном светофоре он встречается взглядом с парой андроидов, которые тут же прибавляют ходу своему мотоциклу, поспешно отвернувшись; через пару перекрестков - тянется за удостоверением агента ФБР, когда автомобиль останавливается по приказу патрульного. — У меня самолет, — поясняет Ричард, невольно задерживая взгляд на шраме, пересекающем чужую переносицу. — Везёт Вам, — хрипло усмехаются ему в ответ, замечая кровоподтек и неестественно-темные синяки под глазами. Больше слов не требуется.

I got a dream to heed

Аэропорт ночью – очень тихое место. Ричард проходит зону контроля у входа и опускается в небольшое металлическое кресло, с которого прекрасно проглядывается электронное табло: до открытия кассы ещё пять минут, до регистрации на самолет до Вашингтона - около двадцати. В прошлый раз он ждал тридцать. В прошлый, это когда отец был ещё жив. Когда Вашингтон казался чем-то очень далеким, а Лондон – родным и огромным. Когда не "агент", а "Ричи"; когда не "новое задание", а "накрой на стол"; когда не "эта женщина", а "мама". В прошлый, это в феврале. А сейчас декабрь. И между ними тридцать лет. Ричард достает из кармана телефон и бездумно смотрит куда-то мимо экрана, пока не откроется касса.

And that's all I need.

Ричард медленно спускается по трапу самолета, морщась от холодных капель зимнего дождя, оседающих на темном воротнике пальто и примятых за время сна в пассажирском кресле волосах. Доехав на набитом битком минибусе до нужного крыла аэропорта, он снова показывает паспорт, забирает свой чемодан и включает телефон, не обращая, впрочем, внимания на пропущенные звонки из управления. Не сейчас. Сейчас он садится в такси, не сразу разобравшись, как всё работает, и называет единственный адрес, способный его спасти. По пути он почти не смотрит в окно, думая о чем-то своём, но прибыв в пункт назначения и расплатившись - неизменно сталкивается с реальностью, от которой так бежит. Реальность обвивает прутья старой калитки засохшим плющом, пахнет яблочным пирогом и поблескивает вспышками новогодних гирлянд в темных глазах, которые Ричард закрывает, прижимаясь лбом к светлой каменной кладке над домофоном прежде чем робко коснуться покрытой пылью кнопки и замереть в ожидании, тут же сжимая пальцы в кулак. Затаив дыхание. Замирая. — Кто там? Зажмурившись, Ричард открывает рот, вбирая в себя тяжелый от тумана воздух, но тот сбивается тугим комом, давая в голову, и голос садится, теряя весь приобретенный за тридцать лет тон и характер. Она, кажется, продолжает стоять, вслушиваясь в тишину на том конце провода. И сердце их обоих, кажется, пропускает один удар, прежде чем тишина наконец наполняется голосом Ричарда. — С Рождеством, мам.