На свободе

Малышка Блю, некогда найденная Рейной и Малаки в Лимбо и обещавшая освободить «Великого Нейтрала», была умницей. Она смогла не только выжить на Земле, не зная о ней почти ничего, но и сумела добыть ключ от тюрьмы. Оковы Нейтрала пали. Теперь она сможет спасти народ Лимбо! Рейна долго не раздумывала. Да, она обещала, что, если Блю освободит её, она поможет остальным лимбичи, и ангелы обещания держат… Но пробужденных узников рано или поздно обнаружат, а с ними и ту, что смогла их освободить. Рейне же меньше всего хотелось встречаться с сородичами, которые считают её давно погибшей. Она поняла, что свою часть сделки выполнять не будет. Блю была слишком юна и неопытна, чтобы увидеть ложь. И достаточно покорна тоске Лимбо, чтобы смириться. Идти ей, отныне одинокой без своего народа, было некуда. Рейна, чувствуя непонятный осадок на дне замершего сердца, предложила малышке остаться с ней. С ними. Так они и зажили втроем, сначала — в халупе на краю мира, приспосабливаясь к существованию вне вечной тюрьмы, к солнечному свету и самой жизни. Для Рейны это было почти так же сложно, как после ангельского бытия привыкнуть к Лимбийской тюрьме. Блю целыми днями сидела на чердаке. Малаки, всё больше и больше расслабляя удавку, связывающую его с портретом, спрятанным на самой высокой полке старого шкафа, отлучался в город и вливался в жизнь смертных. Ему было проще всех. Он и настоял на том, чтобы через полдесятилетия перебраться поближе к цивилизации, в домик у моря, достаточно далекий от большого города и от цивилизации в принципе. Лишь в километре от них к скалам жалось не больше дюжины домишек рыбаков, их огни было хорошо видно поздним вечером. Рыбаки сразу заприметили новосельцев и через неделю их жены, вооружившись вкусным соленым пирогом, объявились на пороге. Воодушевленным домоседкам открыла высокая женщина с длинными темными волосами, собранными в неряшливый хвост на затылке, и серым, нездоровым лицом измученного хворью человека. Даже глаза у неё были болезненно-желтыми и сухими. Но она растянула потрескавшиеся губы в улыбке и пригласила рыбачек в дом. Опрятный, ладный дом, надо сказать: чувствовалось, что здесь живет и мужчина с руками из нужного места, и женщина-педантка. Половицы не скрипели, пыли не было видно — как и каких-либо следов беспорядка и вообще человеческого присутствия. Книги стояли на полках ровными рядами, безукоризненно-чистые и сухие тарелки, будто только из магазина, блестели в шкафу, даже полотенце и скатерть были такими свежими, что хозяйки смутились. Хозяйку дома звали Рина, она была не из здешних мест, приехала восстанавливать здоровье, говорила хриплым, но красивым и мелодичным голосом, едва притронулась к еде, но обращалась к каждой женщине по имени, будто знала их всю жизнь. — Простите, Рина, за бестактность, — проговорила приземистая Фанни, мать четверых ребятишек, оставшихся дома со старшей сестрой. — Но не скажете ли вы… — Моя болезнь не заразна и уже прошла, Фанни, — женщина тонко улыбнулась. — Это нормально, беспокоиться за своих детей. Ты хорошая мать. Мало кто справится сразу с пятью. Фанни зарделась: ей, живущей с вредной свекровью, такая похвала была бальзамом на сердце. — А у вас есть дочь? — Да, она… тоже болела. Но сейчас ей лучше. — Светобоязнь? — со знанием дела спросила сплетница-Катрин и в ответ на кивок с цоканьем продолжила. — У племянницы брата моей двоюродной тётушки тоже такой недуг. Она днем вообще не выходит на улицу! — Да так и лучше. Сейчас такое солнце, что у детей одни ожоги… Они просидели до вечера, и разошлись только тогда, когда домой вернулся, как все сразу поняли, муж Рины — мрачноватый бородатый тип, впрочем, вежливо с ними распрощавшийся. Рина была хорошим собеседником, и назавтра женщины решили испечь ещё один пирог. — Зачем ты с ними разговаривала? — прошипела Блю, спускаясь вниз. Сейчас она носила плотное пальто, не снимая его даже в помещении. — Нам надо влиться в общество, — Рейна передернула плечами. — Я не для того сбегала из Лимбо, чтобы потратить жизнь на сидение взаперти. Особенно жизнь вечную. Блю покачала головой и вернулась на свой чердак. Она никогда не говорила много, предпочитая одиноко сидеть у себя и читать книги. Даже на улице она бывала редко и то — если Рейна велит. Она не рвалась ни к свободе, ни к счастью, ни даже к новым впечатлениям: после новости об окончательной гибели своего народа ей больше некуда было стремиться. Рейна снова почувствовала кислый привкус вины. Сейчас она жила с людьми, которые были ей семьей… но лишь в её самых смелых мечтах, на самом деле она силой и обманом привязала к себе двух травмированных существ, которым сама и навредила. Мерзко. Подло. Она бы так никогда не поступила, будь у неё крылья. Снова заболели лопатки, и Рейна возмущенно сжала кулаки. Ей тоже больно, ясно? Как и Блю, как и Малаки, она стала жертвой системы, в которой решили жить ангелы и дьяволы, выкинув за борт всех неугодных. Им надо держаться вместе, ведь кроме друг друга у них никого и не осталось. Тюрьма на троих, но цепей нет, а стены клетки ограждают их лишь от Небес и Подземелья. Разве что… Рейна отвыкла торопиться за те сто с лишним лет, что провела в заточении. Поэтому к моменту принятия решения поговорить с Малаки прошло почти два года. Она тщательно взвесила «за» и «против», пытаясь силой втиснуть себя в ангельскую систему морали и заставить испытывать стыд. Она ведь лишила его души, пусть и подарила этим долгую жизнь. Но жизнь ли это? Малаки сильно вырос как личность, у него появлялись свои желания, не противоречащие её воле, свои интересы, свои мыслишки. Когда-нибудь он найдет свой портрет — и что тогда? Он бросит её, уйдет на все четыре стороны! Оставит одну! В минуты паники Рейна хотела даже уничтожить портрет, чтобы не мучать себя томительным ожиданием. Убить смертного до того, как он её предаст. Но что-то её останавливало. Не любовь, нет: полувыдуманная девичья влюбленность в человека сгорела вместе с нимбом, с остатками перьев разлетелась по Лимбо. Сейчас Рейне просто… было комфортно в обществе того, кто всегда будет на её стороне. Но «всегда» — понятие растяжимое. Её заточение тоже должно было стать вечным. Разговор состоялся при свете утренней зари, когда Блю ещё не вернулась домой и Малаки ждал её у порога. Странная привычка. Он всегда ждал её, а девчонка, замечая его сутулую фигуру в кресле на широком крыльце, подлетала и садилась рядом. Они редко говорили, лишь по делу, но зачем-то тянулись друг к другу с невероятным упорством и сами того не замечая. Может, Блю тосковала по отцу. Может, Малаки неосознанно чувствовал, что когда-то у него самого была дочь. — Мне надо поговорить с тобой. Малаки резко поднял голову и встал. — Да, миледи. — Сядь, — Рейна потерла виски. — И называй меня по имени, я просила. — Прошу меня простить… Рейна. Смертный смотрел на неё пустым взглядом, и Рейне хотелось накричать на него, обвинить в притворстве. Она же видела, как он общается с другими смертными, с Блю! — Ответь честно. Ты помнишь себя до Лимбо?.. Знаешь, кто ты?.. А кто я?.. И что за пакет я не разрешаю тебе трогать?.. Малаки не знал. Тогда Рейна, собрав волю в кулак, рассказала ему всё: от начала практики до того рокового дня, когда она завладела его портретом. Об ангелах и дьяволах он знал и так. Но нейтрал умолчала об Анжели и Раф. Всё равно они давно мертвы. Не надо ему знать о них. — Я держу тебя силой, Малаки, — проговорила Рейна тихо. Тот молчал, непонимающе глядя на неё. — Я… Я даю тебе свободу воли. Ты можешь уйти. Он вздрогнул — и расслабился на мгновение, словно до этого его держала удавка. То ли было бы, увидь он портрет! — Ты можешь уйти. — Ми… Рейна, — хрипло проговорил он. — Зачем? — Зачем я сотворила это? Малаки, я была молодой дурой с перьями вместо мозгов! И, поверь, я сама задавала этот вопрос… — Зачем мне уходить от вас? — Ты, — вздохнула Рейна, почти с ужасом глядя на него. — Ты не хочешь свободы? — Разве я был не свободен, когда ты отпускала меня в город? На неделю, на месяц… Из Лимбо я бы ушел, мне было там плохо, — Малаки говорил быстро, рваными предложениями. — Сейчас я на Земле. Мне ничего не надо. Вы с Блю моя семья. Ничего не надо. — Раз так, я рада, — Рейна выдохнула. — Но есть ещё один аспект. Я дала тебе свободу воли, но я не вернула тебе твою душу. Это… это потому что, обретя душу, ты быстро умрешь. Как смертный. А ещё к тебе вернется память о прошлой жизни. Здесь Малаки молчал дольше, беспокойно теребя рукав толстовки. Рейна прикусила губу, про себя проговаривая, что она сможет забрать свободу воли смертного в любой момент, его портрет всё ещё при ней, все под контролем… — Я не хочу умирать, — наконец произнес он, колеблясь. — На кой чёрт мне та память, если я спокойно жил без неё все эти годы? На том и порешили. Конечно, Рейна переживала, мучилась чувством вины и не спала ночами, прислушиваясь к каждому шороху и боясь, что, проснувшись, поймет, что Малаки сбежал. Но нет. Через год смертный окончательно свыкся с новообретенной свободой воли. Он стал более эмоциональным, мог сказать что-то чуть грубее, но то, что Малаки теперь говорил, обсуждал с ними что-то и делился впечатлениями, было во сто крат ценнее. Он словно помолодел, посвежел, улыбался иногда, много времени проводил с Блю, и Рейна вдруг поняла: её давняя школьная мечта исполнилась. Подопечный стал хорошим человеком. Они переехали, не желая вызывать подозрение людей своей неизменностью, перебрались в ближний пригород. То была инициатива Малаки, и Рейна не сразу осознала, что попала в ту самую местность, где всё и случилось много лет назад. Но отступать было поздно, да и поселились они не возле заброшенного особняка, а по другую сторону от города, в коттеджах. Рейна и сама училась жить заново, заставляла себя выходить на улицу, сначала — в сад, который она вырастила с голой земли. Через несколько месяцев она была уже в цепких руках кружка садоводов и продавала семена и саженцы по самым низким ценам в городе. Не считая махинаций с жильем, впервые за долгое время жила семья на честно заработанные деньги. Малаки работал водителем, на четверть ставки преподавал химию в местной школе. А Блю… Блю пошла в школу! На этом настояла Рейна: девочке надо было социализироваться, и не дело ей общаться лишь с падшим ангелом и смертным! Программу та знала и сама, но Рейна была права: общество подростков пошло ей на пользу. — А что будет дальше? — тихо спрашивал Малаки, когда они пили вечерний чай на веранде. — Мы не знаем, как взрослеют лимбичи вроде Блю, она обречена снова и снова менять круг общения каждые десять-двадцать лет! — И что ты предлагаешь мне делать? — раздраженно бросила Рейна. — Наклеить ей нимб и отправить к ангелам? — Не исключено, — Малаки усмехнулся и ободряюще сжал её руку. — Ты у нас — мозг команды, ты и подумай, куда пристроить ребенка. Рейна хмыкнула, отпивая из своей чашки — и тут улицу сотряс гул мотора, мимо домов пронеслось огромное пылевое облако, и Блю выскочила из него прямо у калитки. Сквозь туманные очертания проступали контуры самодвижущейся штуки, название которой Рейна не знала. — Перезвони мне! — открыв шлем, крикнул парень — и был таков. Проревев, точно разъяренный дракон и оставив густое облако пыли, мотоцикл (как подсказал Малаки), умчался прочь. Раскрасневшаяся Блю забежала в дом, что-то напевая себе под нос. — В каком классе учится этот молодой человек? — шутливо спросил Малаки, погрозив ей пальцем. — Не в твоём, — Блю хмыкнула, отпивая из своей кружки, чай в которой уже остыл. — Он же не из начальной школы! — А откуда? — Из искусительского, — беззаботно ответила лимбичи, не подозревая, как громко забилось сердце Рейны. — Случайно увидел меня в истинной форме, разговорились, он показал мне здешний бар… — А секретность? — Сдавать меня не в его интересах, — загадочно улыбнулась она. — Его белобрысая святоша еще и могла бы, он говорит, она телепат, но, если надо, прикопаю её под яблонями… Вечером Рейна впервые за долгое время открыла «окошко» наблюдая не за людьми, а за вечными. Надо же, как интересно: они втроем прошли такой долгий путь, а дочка Малаки, оказавшаяся среди ангелов, ещё даже не достигла взрослых лет! Удивительно, что человек вообще смог стать ангелом, неужели она ничем от них не отличается? Рейне вдруг стало интересно это проверить…