Хладнокровие

      Он смотрит на изгиб чужих губ и невольно прикусывает собственные, оставляя красный отпечаток изорванной линии. Его глаза изучают острые высокие скулы, на которые падает полутень, оттеняя кожу до болезненного белого. Он улавливает каждый вдох, каждое движение длинных изящных рук, изломанными жестами скользящих по бумаге. Кончики его пальцев испачканы чернилами.       Люцифер непринужденно вздыхает, откладывая книгу в сторону.       -Когда ты закончишь? Скоро утро.       Аластор не спеша переворачивает лист, параллельно записывая что-то в блокнот. Кажется, он принадлежит Чарли.       -Ты сам приказал помочь твоей дочери.       Желтые глаза скользят по шее вниз. Острые ключицы, видимые из-за раскрытого воротника, фарфоровыми ставками разрывают связь между реальностью и невыносимым желанием прикоснуться. Демон поправляет челку, одним плавным движением зачесывая ее назад. Выбившиеся красные пряди спадают на высокий лоб. Обнаженные запястья виднеются из-под натянувшихся узких рукавов пиджака.       Самаэль наклоняется ближе, сглатывает томление, разлившееся в воздухе и скапливающееся внизу живота. Теплота блеском скользит по опущенным плечам. Жарко.       Аластор хладнокровен. Он не улыбается, не смотрит на него, как на остальных. Люцифер сжимает край стола, впиваясь в деревянную поверхность ногтями. Он вообще на него не смотрит.       Норадреналин звучит в голове отголосками, кричит в виски «бей или беги», но из-за длинных ресниц, пускающих разрывистые отражения на блеклые листы, Самаэль слышит «целуй или уходи».       Он подается вперед, хватаясь за чужой воротник, и тянет молчащего демона на себя. Напряжение скользит через пальцы, проникая в безразличные глаза. Люцифер видит в них только черноту и заходящиеся на дне зрачков стрелки.       -Мой король.       Его голос пуст, механические эмоции поломанными деталями ложатся в общий механизм составления мыслей и слов. Он не думает о нем.       Самаэль впивается в нижнюю губу, разрывает тонкую ткань капилляров, заставляя капли крови спадать на еще не дописанные расчеты. Все они теперь бесполезны. Он пытается прогрызть себе путь дальше, ближе к горячему сердцу, застрявшему в глотке, но с гулким стуком ударяется о ровный ряд заостренных зубов. Люцифер рычит, в исступленном желании огибает стол, разворачивая красную фигуру к себе.       Аластор молчит. Он не хмурится, не смеется, не отпускает саркастичные комментарии и не пытается унизить.       Зато теперь он смотрит.       Люцифер вдавливает хрупкие запястья в еще более хрупкий стол и целует еще раз, не церемонясь, не пытаясь уменьшить напор или увеличить дистанцию. Кожа демона напоминает сухой лед, ожогами покрывающий все его тело. Потому что они соприкасаются.       Самаэлю рвет крышу от удовольствия, когда заточенные зубы кусают его язык, а во рту разливается гнилистый приторно-сладкий запах собственной черной крови. И он, ухмыляясь в изорванные губы, отступает, чтобы припасть к шее с молчащей сонной артерией.       Небьющееся сердце - бесполезное напоминание того, что ты был человеком.       Пустая грудная клетка - отвратительное желание заполучить недоступное.       -Закрой глаза,- излишне нежный голос Люцифера скользит вместе с языком по ушной раковине, нотами эйфории вызывая бегущие по плечам мурашки.       Он легко разрывает рубашку, кончиками пальцев изрисовывает грубые стяжки многочисленных шрамов, ногтями скользит по животу. Аластор давит крик, прикусывая воротник рубашки, когда грубая рука разрывает ткани, забираясь под ребра и превращая органы в смятку. В его затуманенных глазах отражаются фрески с ангелами. Кровавые потоки превращают документы в покрывало из вязкого месива.       Самаэль вырывает наружу сердце, покрытое чернильным льдом. Он вгрызается в него, пережевывая каждый кусочек, глотая каждую каплю, пока искромсованное тело перед ним медленно регенирирует. И честно, Люцифер готов был кончить от одного только вида на стягивающуюся кожу, покрытую алыми разводами.       -Из-за тебя мне придется все переделывать.       Голос Аластора все так же безразличен, хотя некоторые ребра продолжают криво торчать наружу. Он изломан, бледен и вывернут наизнанку, но Люцифер слишком голоден, чтобы позволить себе остановиться, чтобы позволить себе упустить разливающуюся на языке пахучую сладость.       Самаэль спускает чужие брюки, переворачивая все еще восстанавливающегося демона лицом к столу. Аластор несколько раз дергает руками, проверяя хватку цепких пальцев, и замирает.       Улыбка исчезает с лица Люцифера при виде абсолютно не сопротивляющегося исчадия Ада, смиренно ожидающего, пока все не закончится. Ткань трещит по швам вместе с ощущением реальности, когда Самаэль резко входит в чужое тело.       Жарко и горячо.       Ненасытность бьет по жилам, оставляет ледяные капли пота, создавая нелепые контрасты, тающие на кончике языка. Внутри Аластора, как и всегда, узко. Кровь, используемая вместо смазки, следами ссыхается на бледной коже. Люцифер исписывает царапинами чужую спину, рвет мышцы на плечах, с хрустом ломает цепляющиеся друг за друга пальцы в глупой надежде на жестокую романтику.       У демона перед ним нет никаких желаний. Вспышки жестокости сопровождаются безразличным взглядом. Самаэль сходит с ума от этой апатичности, от меток, бесследно исчезающих с истощенного тела, и почти не может дышать. Если он, конечно, когда-то умел.       Аластор в своей бесстыдной манере разворачивается, хватая правителя Ада за шею, и тянет его на себя. Их губы соприкасаются, друтся о клыки, срывают сухую пленку, появившуюся от кровопотери и обезвоживания. И Люцифер был бы счастлив, услышав, как бьются в унисон их сердца.       Он кончает, заполняет собой вполне себе привлекательную тощую задницу и с уверенностью продолжает целовать неподвижную фигуру. Длинные пальцы продолжают блуждать в блондинистых волосах. Этот странный жест, больше похожий на акт беспричинной нежности, заставляет Люцифера оторваться от сладостной игры с чужим языком.       У демона под ним изломанные бледные запястья, покрытая укусами шея, ключицы, измазанные кровью, и растрепанные бордовые волосы.       -Ты красивый.       Глаза Аластора все так же пусты и бессмысленны. В них отражаются падший ангел и темная тень адского неба.       Люциферу жаль испорченный блокнот Чарли, жаль, что в этой темноте вместе с пепелящим солнцем растворятся его чувства.       Люциферу жаль самого себя.       Аластор молчит, и вместе с тенями, уходящими за горизонт, Самаэль признает свои собственные чувства ошибкой.