Нырнуть во тьму

Я не боялся смерти. Никогда. Каждый раз я выходил из дома с твердой уверенностью в том, что больше никогда не вернусь, и каждый раз я возвращался обратно, не в силах представить себе заплаканное лицо сестры. Все так просто, казалось бы, — шаг вперед, падение, последние секунды в сожалениях… но всегда, стоило мне окунуться с головой в мрачный омут собственной ненависти и злобы, как перед глазами начинал маячить тусклый огонек. Это была не надежда — надежды, как мне тогда казалось, вообще не существовало, или же она находилась где-то там, далеко от меня, — это была улыбка сестры. Вымученная, часто — со слезами на глазах, иногда это была улыбка облегчения… Я просто не мог позволить себе сделать этого. Все так просто! Один шаг — и все закончено. Один шаг — и этот тусклый огонек погас бы, не в силах один противостоять глупому миру. А я уже едва не потерял её однажды. Была ли в этом моя вина? Глупо отрицать это. Она, конечно, много раз говорила, что я не виноват, что все это было лишь случайной чередой событий, но я-то понимал: если бы не мои глупые слова, все продолжалось бы как раньше. Как сильно одна брошенная фраза может изменить ход жизни! Одно оскорбление — одна обида — один невнимательный водитель за рулем и два испуганных пассажира. А главное — мне было плевать на их смерти. Мне не нужна была семья. Я много раз пытался убедить себя, что не знаю, что такое любовь, и что нет в этом мире дорогого мне человека. Это помогало облегчить боль, особенно — в самом начале после смерти родителей. Со временем мне и правда стало легче. Удивительно, как же легко оказалось заставить себя поверить в свою же ложь! Только чувство вины никуда не делось, продолжая обгладывать мою душу. Я не пытался как-то скрывать свои чувства, в отличие от сестры. Она только ласково улыбалась мне, и от этого я чувствовал себя все более виноватым. Ей было куда тяжелее, чем мне. Нам обоим будто бы выбило землю из-под ног, мы потеряли нашу опору, но я нашел ее в сестре; сестра же приняла весь удар на себя, пытаясь удержать нас на плову. Будто хлипкая лодка посреди шторма. Ее улыбка становилась все более натянутой. Она гасла у меня на глазах. Почему она продолжала вести себя так, будто ничего не случилось? Почему она не отвернулась от меня, даже понимая, что виной всему был именно я? Почему она никогда не оскорбляла меня, почему она только продолжала улыбаться сквозь слезы? Она тоже лгала себе и тоже верила в свою же ложь — с тем лишь отличием, что она убедила себя в моей невиновности. Она наверняка прекрасно понимала, кто стал причиной смерти ее родителей, но упорно игнорировала это. Я тоже был для нее опорой, сам того не осознавая. Мне не нужна была любовь, семья или друзья. Мне нужна была только она… и её улыбка.

***

— Здравствуйте, Алексей. Присаживайтесь. Приятно видеть вас снова. — А мне нет. — Пробурчал я себе под нос, но покорно опустился на мягкий кожаный диван. Мой психолог, полноватый мужчина средних лет, поправил очки и снисходительно мне улыбнулся. — Как у вас дела? Что-нибудь интересное произошло за эту неделю? — Да нет. Всё как обычно. Разве что я решил устроиться на вторую работу. Ну, временно, конечно, но я бы хотел поднакопить немного. У меня денег немного, еще и на вас их тратить приходится, — я недовольно покосился на мужчину, но тот лишь кивнул мне, прося продолжать, — а скоро у сестры день рождения. Хотел ей подарить что-нибудь, игрушку там или, ну, украшение какое… она любит блестяшки всякие. Как сорока таращится на всё, что блестит, — я оживился, рассказывая про Алису. Конечно, я был глупцом и эгоистом, но я готов был признаться, что она была важна для меня. — Да, о вашей сестре я тоже хотел сегодня поговорить. Как она поживает? Кстати, а сколько ей лет исполняется? — Двадцать три. Как поживает? Да вроде неплохо. Только после… после… — Той аварии? — подсказал мне психолог. — Да-да… в общем-то, она почти перестала со мной разговаривать… я понимаю, что стресс, я и сам, может, кукухой поехал бы, если бы на моих глазах… это… — я снова замялся. Мужчина снова кивнул, но я этого не увидел: мыслями я уже был там, в воспоминаниях. У нее на глазах умерли любимые родственники. На похороны мы с ней так и не явились, равно как и на поминки: я просто не захотел, а она не пошла из-за меня. Было ли мне стыдно за это? Ни капли. Или, может, да, но только совсем чуть-чуть. И в последний путь родителей я не проводил не из-за этого — я просто с самого начала решил для себя, что мне было всё равно. Алиса всегда была проницательной и сразу же поняла, что мне тоже было грустно, но я так и не смог объяснить ей, что грустил я не из-за родителей, а из-за неё. Больно, безумно больно было видеть, как на твоих глазах увядает самый дорогой тебе человек. Я пытался помочь ей пережить потерю, и, кажется, даже смог облегчить ее страдания; по крайней мере, она перестала плакать. Но я больше никогда не слышал её голоса. — Она отказывается с вами разговаривать? — психолог чуть наклонил голову, показывая свою заинтересованность, а мне захотелось врезать ему по лицу. Слишком оно было самодовольное. Этот мерзкий человек физически не мог понять, почувствовать то, что моя сестра испытала на себе. — Она не отказывается. Она просто не выражает свои мысли… словами, — я отвернулся в раздражении. На стене мерзко тикали часы с мордашкой котика, где-то слева копошилась в аквариуме черепашка. Я разглядывал бесконечные стеллажи с бесполезными непонятными игрушками. — А как вы тогда общаетесь с ней? — Я ей брат или кто? Конечно, сестру я и так понимаю. — на озадаченный взгляд я рвано выдохнул, стараясь унять дрожь в руках, — вот я, по-вашему, не вижу, что вы сейчас озадачены и заинтересованы? Вот так же и с ней. Невербальное общение, представляете? Она хмурится — а я понимаю, что она недовольна. Магия! — Интересно. А вы можете, например, понимать более сложные её эмоции? — я еще раз вздохнул, на этот раз — стараясь прямо тут не обматерить этого идиота с его придурошными вопросами, — ладно, простите, я немного перешел грань. Не подумайте, что я смеюсь над вашей бедой: мне правда стало интересно. Хорошо. Давайте лучше вот о чем поговорим…

***

Полтора часа спустя я уже стоял на остановке в ожидании своего автобуса, истощенный и раздраженный. Прошло уже чуть больше месяца с того самого дня, а значит, что я успел прийти к старому шарлатану четыре раза, к тому же, оставил там половину своей стипендии. И за всё это время мне успели только прописать какие-то антидепрессанты, которые я, конечно же, даже не думал покупать. Я был полностью уверен в своем психическом здоровье; о ком можно было бы волноваться — так это о сестре, но Алиса наотрез отказалась ходить со мной к психологу. Она вообще стала очень нелюдимая после… того дня. Несколько остановок спустя я уже стоял перед обшарпанным куском металла с ручкой. Из всех подъездов только наш, третий, мог похвастаться настолько неухоженной — или, точнее, уродливой — дверью. Это было нечто, облезшее зеленой краской, пестрящее разноцветными листами с предложениями о продаже гаражей и съеме квартир; на уровне глаз красовалась огромная розовая надпись, гласившая, что Вася любит Любу. И было в ней что-то такое родное и знакомое, что все жители подъезда отказались скидываться на новую. Или всем просто было жаль денег? Я ввёл код на домофоне. Ржавые петли заскрипели: никто, наверное, не смазывал их уже несколько лет. Ждать лифт мне было неохота, поэтому я взлетел по лестнице до своего третьего этажа, отпер квартиру и ввалился внутрь. Как ни странно, Алиса встретила меня на входе. Обычно она спала в это время, так что я почти никогда не набирал номер квартиры на домофоне — не хотелось будить сестру, — но сегодня она ласково улыбнулась мне на входе и качнула головой. На кухне кто-то был. — Пришел, негодник? Добрый вечер. Чем это ты тут питаешься, а, Алексей Олегович? У тебя же даже круп нет никаких! — встретил меня недовольный женский голос, не успел я пройти дальше по коридору. — Что ты тут делаешь, тётушка? Почему не предупредила? И, вообще-то, из-за тебя Алиса не спит. Ты её разбудила? — я старался говорить мягко, но получилось «как всегда». Тётушка недовольно поморщилась. — Никого я не будила. Иди сюда, негодник. Я приготовила тебе ужин, раз уж зашла, — она махнула рукой, приглашая у столу. Я сел, но тут же вскочил. — Тётя, почему ты только две порции положила? — я кинул взгляд на печальную сестру, которая всё еще стояла в тени коридора, и подвинул свою тарелку вправо, — Алиса, давай сюда. Бери мою порцию, я себе еще положу. А ты, тёть, могла бы и быть повнимательнее. И что с того, что Алиса… Алиса… не может напомнить о себе. Нельзя её игнорировать! — Прости. Давай, садись быстрее, Лёш, остынет. — Тётушка грустно вздохнула и уткнулась в свою тарелку. Ужин прошел в полном молчании. Тётя то и дело косилась на меня, будто бы хотела что-то сказать, но не решалась; я тоже не хотел начинать диалог и спокойно ел, погруженный в мысли. Когда наши тарелки были пусты, я заметил, что Алиса даже не попробовала еду и просто сидела, облокотившись о стол, положив подбородок на ладонь, и вырисовывала завитушки на клеёнчатой скатерти. — Ты точно не голодна? — тётушка дернулась, когда я нарушил тишину, — Тебе нужно хотя бы иногда есть… ладно, если сейчас не хочешь… пообещай только, что потом поешь? — Алиса улыбнулась и закивала, — тогда хорошо. Пойдем, ты устала, наверное. Спать? — сестра зевнула и потерла глаз рукой. Она была старше меня, но в такие моменты, глядя на её грустное лицо и хрупкую бледноту, мне хотелось заботиться о ней, как о собственном ребенке. Она казалась такой беззащитной. — Пошли. Я тебя провожу. — Хватит! — тётя внезапно вскочила со своего места. Её ладони были сжаты в кулаки. — Перестань! Лёша, я понимаю, что тебе тяжело, но ты же не можешь вот так вот… — О чём ты говоришь? — я холодно перебил её, — Я не могу заботиться о сестре? Она, вообще-то, всё еще тут, так что не смей так говорить. Понятно? — я развернулся и пошел в сторону спальни сестры. Алиса поплелась за мной. Я почти каждый вечер укладывал её спать. Накрывал одеялом, гладил волосы. Иногда, когда она просила, я даже рассказывал ей сказки — совсем как она мне много лет назад. Она, казалось, прекрасно понимала, что я пытался сказать, и, даже если я запинался, Алиса только улыбалась и кивала. Сегодня она не просила меня ни о чём, так что я, как обычно, накрыл её и просто пожелал спокойной ночи. Тётушка на кухне откуда-то достала бутыль коньяка и уже успела напиться. — Будешь? — Нет. Мне завтра еще в университет, да и Алиса не любит, когда я пью. — Лёша, ты… ты правда не понимаешь? — В глазах женщины я увидел смесь отчаяния и надежды. — О чём ты? Прости, что накричал, кстати. Просто… не люблю, когда… ну, ты понимаешь, — я виновато улыбнулся и тоже сел за стол. — Забудь. — Тётя налила себе ещё рюмку и принялась медленно потягивать коньяк, — Кстати, через три дня пройдет сорок дней со смерти. Приедешь ко мне на поминки? Я поморщился. Мне не хотелось встречаться с родственниками, тем более — после того, как они объявили мне бойкот из-за того, что я не явился на похороны. Тётя сразу поняла мой настрой. — Если не хочешь встречаться с бабушками и дедами — не надо. Но я тебя прошу, сходи хотя бы на кладбище, принеси цветов, — она тут же замотала головой, — прости, я понимаю, если тебе тяжело об этом говорить, но… я тебя очень прошу. Я думаю, они бы расстроились, если бы ты… — Я подумаю, — я резко встал из-за стола. Стул перевернулся и с режущим звуком упал на кафель, — Спокойной ночи. Сколько ты еще тут сидеть будешь? И тебе постелить или ты сама разберешься? — Не первый раз здесь, знаю, где белье… спокойной ночи, Лёш. Я еще посижу немного. Помолюсь. Еще раз спокойной ночи. Я хмыкнул и развернулся, так и оставив стул валяться на полу. У меня скрутило живот от волнения, и было еще какое-то непонятное чувство. Как будто бы я что-то забыл. Я еще долго ворочался в постели. Сначала меня отвлекал звук воды и гремящей посуды; потом, когда тётушка, видимо, легла спать, я остался наедине с собой. Моё «я» поглощало меня, настоящего меня. Или, наоборот, настоящий я наконец-то проснулся и выгонял из головы фальшивку, глупую обманку? Волнение то захватывало меня, и тошнота подкатывала к горлу, то отступало, и я чуть ли не начинал плакать. Я чувствовал себя таким виноватым. Эти родственники мне были не нужны. Эта семья мне была не нужна. То, что они погибли в тот день… мне было плевать. Да. Или нет? Я никак не мог понять. Мне казалось, что я открыл потайную дверцу своих чувств, к которой не допускал себя никогда раньше, и от того, что я там увидел, у меня почти снесло крышу. Я вскочил и схватил с тумбы телефон. Оставаться наедине со своими мыслями было слишком страшно. Я не помню, когда уснул, но помню, что всё-таки принял решение: купить астры — любимые цветы матери — и съездить на кладбище. Всё равно поминки выпадали на выходной день.

***

Лил дождь. В окне проносились бледные, почти бесцветные деревья; изредка то тут, то там можно было заметить серенькие деревянные домишки. Дорога была неровная, часто встречались ямы, и маршрутку то и дело ощутимо потряхивало. Я прислонился лбом к холодному стеклу. — Алиса, как думаешь… — мою мысль мне не дала закончить старушка, которая подошла к нам и с улыбкой поинтересовалась, можно ли ей было сесть рядом. Я моментально вскипел. — Вы издеваетесь, мадам? Не видите, что ли? Занято! Простите за грубость. Старушка округлила глаза и открыла рот, собираясь что-то сказать, но я уже отвернулся от нее. Мне не хотелось спорить со старыми маразматиками, которые забывают очки дома и потом не видят людей на сиденьях. Всю оставшуюся дорогу мне мерещилось, что отовсюду на меня таращатся осуждающе и непонимающе; впрочем, мне не было стыдно или неловко. Наконец-то мы вышли из тесного салона на свежий воздух. Пахло пылью и дождем. Кладбище не было большим, скорее — совсем маленьким, поэтому взглядом я быстро нашел нужные могилы и, взяв сестру за руку, направился к ним. Под ногами у меня шуршали осколки керамической плитки, смешанные с песком и грязью. Дождь уже закончился, и только редкие капли с крон раскинувшихся надо мной деревьев то и дело падали на лицо. Мне не было холодно, но я поёжился. Хоронили родителей совсем недавно, так что ни могильных камней с портретами, ни каменной плитки на нашем участке кладбища не было. Только три деревянных креста. …три? Я нахмурился и посмотрел на Алису, но та, кажется, тоже ничего не понимала и только пожала плечами, предлагая подойти ближе. Я согласился. Четыре к кресту Олега Вячеславовича Кулагина. Четыре — для Инны Георгиевны Кулагиной-Смирновой. На третьем кресте я тоже нашел имя. Алиса Олеговна Кулагина. У меня потемнело в глазах. — Лёша, ты. правда не понимаешь? — Я зажал рот рукой. К горлу подкатил ком. — Лёш, тебе стоит… сходить к психотерапевту. Пожалуйста! Хотя бы к психологу… Да, я понимаю, ты… здоров…  — Мир закружился, и я упал на колени. Из глаз потекли слёзы. — Извините, можно рядом с вами сесть? — Значит, ваша сестра отказывается с вами общаться? — Перестань! Лёша, я понимаю, что тебе тяжело, но ты же не можешь вот так вот… Я оглянулся. Алиса стояла рядом и улыбалась мне, улыбалась так же, как и всегда, когда мне было плохо. — Так вот оно что? — я поднялся и подошел к сестре, аккуратно потянул руку вперед, пока она не уперлась во что-то теплое и мягкое. Ласково провел пальцами по щеке. — Так ты тоже умерла тогда? Алиса снова улыбнулась мне и притянула меня в объятия. Лицом она уткнулась мне в плечо, и я почувствовал, как намокает ткань рубашки. Что-то защекотало мне лицо. — Нет, я не верю. Это ложь, Алиса! Ложь! Ты понимаешь?! — мой голос сорвался на крик, — Хватит плакать! Пошли домой! Я… я как всегда тебе приготовлю ужин, понятно? И не обращай внимание на тётю, и на ту тупую старуху, и на, и на всех… — я начал задыхаться, — Не уходи! Не бросай меня! Алиса, ты слышишь? Слышишь? Я захлебнулся воздухом и зарыдал. Ноги больше не держали меня. Алиса опустилась рядом со мной и положила руку мне на голову. Я плакал, прижимаясь к ней, а сестрёнка нежно гладила мои волосы. Я чувствовал её в тот момент так, будто это был я сам. «Всё будет хорошо, — вот что она говорила, — я буду рядом.» — Лёшенька… — рядом раздался знакомый женский голос. Тётя и куча других родственников подходили к могилам, глядели на меня с сочувствием и с какой-то мерзкой снисходительностью. Мне стало ещё хуже. — Отойди! Не трогай меня! — я попытался закричать, но из горла вырвался только невнятный хрип. Алиса продолжала гладить меня и улыбаться, и я постепенно начал успокаиваться. — Ты… ты понял? — в её глазах полыхала надежда. Я улыбнулся и кивнул. — Да. Да, я понял! Но это ничего не значит, ясно тебе? Она всегда будет рядом. Она пообещала! — я снова разрыдался. Алиса только крепче прижала меня к себе.

***

Я подошел к краю крыши многоэтажки. Слабый ветер ласкал меня, будто бы пытаясь принести покой. Было холодно. Алиса тоже стояла рядом со мной — такая хрупкая и, как всегда, молчаливая. Сегодня она не улыбалась, зато улыбался я. Наконец-то, я почти что получил долгожданный покой. Так сложно было жить, не желая жизни, но вот всё закончилось. У меня больше не было цели, так что я отбросил все лишние мысли и вздохнул полной грудью, делая шаг вперед. Алиса рядом со мной даже не вздрогнула, и я знал, что она уже ждет меня где-то там, вместе с родителями, может, и с нашей умершей собакой, и с нашим погибшим соседом. Со всеми. — Ты что творишь, болван! — что-то отдернуло меня на зад. Я плюхнулся на бетонный блок. — С ума сошел? Голова постепенно перестала кружиться, так что я поднял равнодушный взгляд на девушку, которая всё еще кричала на меня, и тяжело вздохнул. — Да. — Ты, ты… ненормальный! Идиот! А что подумает твоя мать, когда узнает, что её сын… — я перебил её, не давая договорить. — Её нет. — девушка остановилась с открытым ртом, — Она умерла. Все умерли. Не думаешь, что и мне пора? Незнакомка не отвечала, только то открывала, то закрывала рот, как рыба, выброшенная на сушу. — Прости. Я не знала, — наконец пробормотала она, — но… у тебя… всё равно, нельзя прыгать. Я уверена, что найдутся люди, которым ты будешь небезразличен. — Алиса, а ты как думаешь, — я повернул голову к сестре, — она права? Я нужен кому-то кроме тебя? — Чего? Какая Алиса? Ты мне? — девушка округлила глаза. Алиса за ней пожала плечами. — Нет. За тобой моя сестра. Незнакомка явно растерялась и молча стояла, поворачивая голову то ко мне, то назад. Она внезапно улыбнулась. — Ага, посмеяться надо мной решил? — она сказала что-то ещё, но я уже не слушал. Я видел только её улыбку, яркую и такую… родную. -…чуть не умер, а теперь еще шутить вздумал? — Алиса. Она похожа на тебя, да? — О чем ты говоришь, придурок? Какая еще Алиса, может ты мне уже объяснишь? — девушка, кажется, раздражалась всё сильнее. — Ты красивая, — я посмотрел на неё в упор, и она смутилась, отводя глаза, — как зовут? Сходим завтра погулять? — Неадекватный, — заключила девушка и резко развернулась, чуть ли не убегая к выходу с крыши. Я перевел взгляд на небо. Мне так хотелось поскорее закончить всё это и встретиться с Алисой, что я забыл о всех вокруг. Я почему-то ни на секунду не задумывался о том, что будет переживать тётя после моей смерти. Было ли это правильно? Нет, конечно, и я был рад, что странная девчонка успела предупредить меня о моей же глупости. Я жил ради её улыбки, но её не стало. Я думал, что мне всего-то нужно было следовать за ней, я не мог и представить себе другого варианта. И почему я сразу не додумался? Мне всего лишь нужно было найти что-то еще, ради чего я мог бы жить… и я, кажется, нашел это что-то. Алиса, как всегда, улыбнулась, будто бы умела читать мои мысли. Я улыбнулся ей в ответ.