Вкус трагедии, цвет тоски

Ещё не так холодно, чтобы идти одалживать дрова у соседей. Ричард Бротиган. «Плач вдовы»

      На что похоже прощание? Какой вкус у ссоры? Какая на ощупь обида?       Это не так уж и важно.       Лютику это не интересно, потому что он это уже знает. Выучил, зазубрил. Его уже тошнит от соли на губах. От кровавой слюны во рту. Его тошнит от цветастых пятен под веками.       Вкус у ссоры — дым от костра, разодранные губы, перебитые костяшки. Смешать в одном стакане и выпить.       Коктейль «обида». Коктейль «пока-прощай».       Вкус Лютика — кленовый сироп, лимонная цедра, зимний воздух, роса, мускус и красное теплое вино. Пряности по вкусу, соль и сахар не добавлять.       Коктейль «мальчик-трагедия». Коктейль «мужчина-потерянная-возможность».       Лютик ходит по тавернам и поет свои старые баллады. Потому что, на самом деле, это единственное, что ему остается. Что он еще может сделать.       Потому что, на самом деле, никому не нужны новые баллады, а старые еще крутятся на устах и можно заработать.       Лютик поет даже чеканную монету.       Вкус у чеканной монеты — желчь, рвотные массы и кровавая мокрота. Перец и соль по вкусу.       Цвет у тоски, цвет боли и печали — это звуки чеканной монеты, растекающиеся по глотке Лютика.       Цвет отчаяния, цвет потери — это цвет волос Геральта. Мелово-белые. Пустынное, выжженное, отсутствующее, как бы уже и не существующее, однако являющееся совокупностью всего.       Вкус всех его баллад — кровавые мозоли, пот и слезы.       Кровь на железных струнах пахнет ржавчиной. Кровь на железе — цвет цены его гордости. Цвет цены, которую он заплатил за известность.       Пятнадцать лет он проживает виконтом, три года — скитающимся бардом, двадцать — он отдает Геральту.       Вкус любви Лютика — запеченное человеческое сердце в маринаде из пряностей, покрытое соусом и приправленное специями. Вкус любви Лютика — это его сердце, которое он отдал Геральту.       Но Геральт, абсолютно случайно, забыл его в одной из таверн.       Лютик ищет его.       Он ходит из деревни в деревню. Он не ищет Геральта. Он ищет свое сердце. Он ищет свою юность, отданную ему. Он ищет то, что отдал. Он ищет до того момента, пока не осознает, что он все это уже разменял.       Он смотрит на солнце, и его глаза болят. Так ты себя чувствовал, Геральт, когда смотрел на меня? Поэтому ты меня оставил? Потому что я слишком? Я перестарался?       Он не знает. Он сбит с толку.       Он ночует в лесах, задыхаясь дымом от костра. Он оседает на корне его языка, он щиплет его глаза. Цвет этого дыма — это цвет их отношений. Спутанный и неясный. Вкус, который оседает на языке — это вкус его слез. Горький, неприятный и въедливый.       Он пытается найти свою личность. Найти себя.       То, что однажды уже продал. Отдал задаром. И теперь не мог найти. Не был уверен даже, что хотел.       Так странно. Ведьмаки действительно удивительны.       Забрать чужую жизнь, не убивая.       Лютик думает об этом, но не винит Геральта. Геральт бы не сделал этого.       Ты бы не сделал? Скажи мне?       Вкус трагедии — это ржавчина, болотная трясина и шепот за спиной. Это гниль, это послевкусие от тошноты, это сбитые о щебень и камни ноги.       Вкус трагедии — это эль, жесткий матрас и холодный сквозняк, дующий в затылок.       Первой, спустя три года, он встречает Йеннифер. Она все еще выглядит свежо и молодо. Ее кожа кажется гладкой и приятной. Нет морщин возле глаз, но сами глаза потеряли блеск. Не имеет смысла, сколько зелий молодости ты выпил, если стареет душа.       Она сидит в самом дальнем углу, сложив руки на груди. Она сидит, одетая в шикарное платье, красивую шубу, на этих потрескавшихся скамьях. На этом черном фоне из прогнивших досок, она кажется чернее самой мглы. Она кажется началом космоса. Матерью черноты.       Цвет необъяснимого чувства потери — цвет глаз Йеннифер. Сирень, ландыши и незабудки.       Цвет их разлуки — цвет ее губ.       Он ненавидит это.       Их разлука — это Йеннифер. Вся ее цветовая гамма — черный уголь, жженая кость, газовая сажа, цвет индиго и аметистовый. Вот цвет его потери.       Лютик продолжает играть, стирает загрубевшие пальцы в кровь. Сколько бы он ни играл, кровь идет всегда. Невозможно с разбегу прыгать на нож и в какой-то момент уйти без раны. От Геральта ему так и не удалось уйти невредимым. Не вышло. Не получилось.       Он до сих пор никого не винит. Ни себя, ни Геральта, ни Йеннифер.       Ты винишь себя, Геральт? Вспоминаешь меня? Я не знаю, что там, в тебе, я никогда не знал, но надеюсь, что ты не тоскуешь по мне.       Цвет этой тоски — цвет твоих волос.       Кое-что я все-таки знаю о тебе. Я знаю, что ты — отсутствие. Ты заменяешь что-то собой. Создаешь пустоту, одиночество и холод. Кое-что я знаю о тебе.       И я люблю тебя. Больше жизни.       Когда он заканчивает играть, собирая монеты, он хочет уйти. Он не винит Йеннифер, ему проще не знать ее, не думать, не смотреть на вкус трагедии, на цвет катастрофы.       Йеннифер кажется воплощением драмы, в то время как Лютик — все еще штиль у моря, гладь воды, крик чаек.       Цвет Лютика — красный шелк.       Его вкус — острый перец.       Он слишком.       Даже для кого-то, кто воплощает собой полное отсутствие. Даже для кого-то вроде Геральта, Лютик — избыток.       Он хочет уйти, но он чувствует, как ее гипнотический взгляд тянет его к ней. Он перекидывает лютню через плечо, и его ноги сами направляются к некогда причине. К лишь отчасти вине. Он идет к Йеннифер, и ему кажется, что он ступает по трясине. Что он идет на собственный расстрел.       И когда его тело садится напротив — стрела все-таки пролетает мимо.       Но Лютику все еще сложно вздохнуть.       Она говорит:       — Привет.       Вкус ее улыбки — марципан, шоколадная стружка и лук. Лук, от которого хочется рыдать. Йен кажется красивой, самой красивой женщиной, которую встречал Лютик, и вместе с тем от одного на нее взгляда ему хочется рыдать. Он не может на нее смотреть. Она ранит его.       Но он продолжает это делать. Его лицо остается спокойным. Он — гранит. Кварц. Он сильнее, чем думали все когда-либо. Прошло достаточно, он уже выучился не питать никаких иллюзий. Ему больших усилий стоило перестать винить всех. Он себя натренировал, сделал сильнее, жестче, увереннее.       И поэтому он смотрит ей в глаза. Своей некогда драме — он смотрит в глаза.       И нет.       Не боится.       совсем.       Ты бы гордился мной, Геральт? Посмотри, я теперь тоже силен. Я теперь тебя достоин. Я теперь…       ...ты слышишь? Геральт?       — Привет, — учтиво кивает ей. И, в отличии от нее, совсем не улыбается. Он достаточно сильный, чтобы больше никому не врать. Даже себе. Особенно себе. — Как тебе мои морщины?       Она смеется, а потом кивает. Оглядывает его с легким, мягким прищуром. Смотрит так, будто никогда она не была причиной его истерики. Причиной его нежелания жить.       Сила Лютика, ее вкус — все невыплаканные слезы, пролитая кровь искусанных губ и сбитых костяшек. Ее вкус — сталь меча, железо струн. Он это уже знает.       — Ты тоскуешь, — говорит она, смотря в его глаза. Глядится в них, как в зеркало. Глаза с морщинками-лучиками около них. Глаза, все еще блестящие так, как они блестели в тот день, когда она впервые его увидела. Его надежда была сломлена, но вера — никогда. Он перестал верить в Геральта и теперь верил в себя. Йеннифер уважала это в нем. — Мне даже не нужно лезть тебе в голову, чтобы понять это.       Он только моргает. А потом кивает головой и медленно, виновато улыбается.       Так, будто улыбается сам себе.       будто бы улыбается своей главной ошибке.       — Ты что-то хотела?       — Я просто проходила мимо. Взяла отпуск. Я люблю Цири, но иногда это выматывает. Сложно иметь дело с тем, что сильнее тебя во много раз. Лютик?.. Ах, да, Цири — это дитя неожиданности Геральта.       — Я много упустил, так? — он улыбается. Улыбается с тоской, сожалением и виной. Цвет этой улыбки — это горестный смех вдовы на похоронах. Лютик так себя сейчас и ощущает. Будто бы похоронил кого-то, кого любил и ненавидел больше всего. Например, себя. Например, металлические струны лютни.       Например, Геральта.       — Ничего важного, — качает головой она. — Ты не упустил то, что не должен был упускать. Наверное, так.       Лютик молчит. Только подзывает рукой трактирщика, и им приносят по две пинты эля.       Вопрос вертится на его языке, и он на вкус как дождевой червь. Вроде, ничего такого, но противно и неудобно, хочется сплюнуть, а потом вытошнить.       Йеннифер смотрит на свои ногти. Почему-то ждет. Лютик хочет быть ей благодарен, но он…       достаточно сильный, чтобы больше не говорить никому «спасибо».       Потому что всего он может добиться уже сам.       Лютик спрашивает внезапно хриплым и севшим голосом, как звук металла по стеклу:       — Как он там, Геральт?       Йеннифер улыбается. Так, будто выиграла пари. Отрывает взгляд от своих ногтей и делает большой глоток эля, облизывая губы. Она все-таки говорит, и Лютик ловит каждый ее слог с замиранием сердца, потому что свой главный страх он еще не переборол. Он еще не перебесился, не перебоялся, не расхотел Геральта, чтобы действительно слушать о нем, как о просто своем прошлом, неудачном решении. Йеннифер говорит:       — Он говорил, что поступил неправильно. Но еще он говорил, что ты слишком молод, чтобы любить его.       — Я отжил половину своей жизни. Он — вся моя жизнь.       — Но ты — всего лишь часть.       Лютик прикрывает глаза и тяжело выдыхает. Трет виски, как от головной боли. Нет, не как.       Геральт — и есть его головная боль. Непроходящая и зудящая. Хочется голову о что-нибудь разбить, лишь бы снизить давление.       Цвет дублета на Лютике — карминовый. Вулканическое стекло, кровь четвертой группы, красная помада. Как желание, как страсть, как ненависть, как заболевания, передающиеся половым путем.       Лютик даже в глазах Йеннифер кажется дуальным. Вот его цвет — рубиновый.       Цвет любви, цвет отчаянности, страсти, цвет встречи двух любовников.       Но так же это цвет злости, раздражения, смертельных болезней, вируса и ненависти.       Йеннифер смотрит на него и понятия не имеет, какого он на самом деле цвета. О чем он? О любви или о ненависти? Страсти или болезнях?       О чем говорят губы Лютика?       Она не знает.       Даже для Геральта Лютик был чересчур, куда уж ей.       — Понятно. Хорошо. Да. Хорошо, — он кивает и выпивает треть кружки с элем, морщится, вытирает губы рукавом дублета. Его губы — бледно-розовые. Как у трупа. Как у самой смерти.       — Не злись на него.       — Я никогда бы этого не сделал.       — Не простил его?       — Не стал бы злиться. Йеннифер, моя жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на злобу.       — Однако ты подарил большую ее часть Геральту. Каково это?       Лютик поджимает губы и прикрывает глаза. Он говорит:       — Как прощание.       Прощание с чем?       Он не уточняет. Ему страшно об этом думать, потому что ответ может оказаться слишком серьезным для него. Для его жизни.       Йеннифер тяжело выдыхает, а потом резко встает. Лютик ожидает, что она сейчас уйдет, но она садится рядом с ним. С ним, напряженным как скала, как рубин. Его плечи твердые, а челюсти плотны сжаты.       Он спрашивает:       — Зачем ты делаешь это?       — Делаю что?       — Не уходишь. И почему пришла. Почему ты пришла? Ты не должна была.       Он говорит сквозь зубы и выдыхает сквозь них же, поэтому воздух выходит со свистом. Выходит тем звуком, которым меч рассекает воздух.       — Потому что я благодарна тебе, очевидно. Я не считаю это справедливым, но то, что ты сделал для Геральта — это огромная часть того, кто Геральт есть сейчас. Ты был до меня, был до Цири. Ты научил его привязанности и любви. Ты дал ему много.       Она тяжело сглатывает, а Лютик ощущает, как хочет разрыдаться. Его кулаки чешутся, а глаза щиплют. Но он просто сидит. Его цвет — сангиновый. Нежность, ласка, привязанность. Гематома, лопнувшие капилляры, выбитые зубы. Вот цвет Лютика. Двуликость под его голубыми глазами, в его пустой клетке из ребер.       И Йеннифер говорит:       — И мне жаль, что тебе пришлось отдать всего себя только ради того, чтобы кто-то вроде него научился понимать природу этих чувств.       Она выдыхает, и Лютик выдыхает вслед за ней. Хотя, на самом деле, ему совсем не легче.       Я научил тебя любви? Я показал тебе себя изнутри? Я показал тебе цвет моих чувств? Тогда почему, черт возьми, ты просто забрал это и не дал мне ничего?       Это потому, что ты достаточно сильный?       Потому что тебе уже не надо говорить спасибо?       Я ненавижу тебя.       Я ненавижу себя.       я такой слабак.       Наконец, Йеннифер говорит то, из-за чего Лютику становится совсем плохо. Она говорит:       — На самом деле, он не пришел только по одной причине. Он не хочет разбивать тебе сердце.       И тогда Лютик смеется. Он закрывает лицо руками и смеется. Так, будто плачет.       Ладонь Йеннифер на его плече — это тяжесть понимания. Вот цена его истории. Вот это все — в тяжести ее ладони.       В том, что она, наконец, поняла, как неоспоримо много Лютик отдал Геральту. И как ничтожно мало получил взамен.       Лютик смеется, закрывая лицо руками, а потом задушено говорит, как будто задыхаясь:       — Ох, дорогая, нельзя разбить разбитое сердце.       И тогда она обнимает его. И Лютик ненавидит этот момент всем сердцем. Так сильно, как и любит.       Он стал сильнее и злее, усерднее и жестче. Но этого все равно недостаточно, чтобы действительно принять правду. Правду глазами стороннего наблюдателя.       Лютику плохо ощущать в себе пустоту. Потому что эта пустота — это не легкость.       Это отсутствие, это потеря, это нужда.       Это то, из чего состоит Геральт.       Это и есть Геральт.       Так почему ты даже не сказал мне одно гребаное спасибо, душа моя?       Почему не был достаточно силен для того, чтобы оставить мои чувства мне, чтобы не вырывать их с корнем, чтобы не топтаться по ним. Скажи мне, любовь моя?       Каков цвет твоих чувств?       И расскажи мне. Расскажи мне, какого я цвета.       Я запутался.       Я инфекция или любовь?       Я не знаю.       Расскажи мне об этом. Будь хоть раз достаточно сильным. Будь мужественным. Прошу тебя, душа моя.       Мне так плохо.       Я так слаб перед тобой.       Лютик долго смотрит на свои руки, на подушечки пальцев, на мозоли — одна на другой. Он привык к этому. К ране на рану. Удары по прошлому месту избиения всегда больнее. Конечно же Геральт это знал. Поэтому он оставил сердце Лютика в одной из таверн. Потому что оно пришло в негодность.       Лютик аккуратно отстраняет Йеннифер, качает головой и говорит:       — Не надо.       Он понятия не имеет, гордился бы им Геральт, но Йеннифер — уже.       Как жаль, что для Лютика это уже совсем ничего не значит.       Она встает, поправляет на себе шубу, которая, наверное, не греет. Оправляет подол черного платья. Платья цвета трагедии, страха и боли. Платье цвета всех тех слов, которыми нажрался Лютик от Геральта.       Опарыши, падаль, кора дерева, крупные камни, кораллы — блюдо «монолог Геральта в последнюю их встречу».       Оно жесткое, оно противное, от него тошнит, от него плохо.       Йен смотрит ему в глаза. Она улыбается. Вкус ее улыбки — это вкус губ Лютика. Печаль, немое извинение и еще раз печаль. Концентрация последнего в ней до опасности велика. Добавить еще немного, происходит химическая реакция, а за ней — взрыв.       Она говорит:       — Я уверена, все происходит к лучшему.       Лютик прикрывает глаза и улыбается. Улыбается так, как улыбается палач. Он говорит:       — Ну что ты, Йеннифер, тебе ведь лучше всех известно, что нихрена не происходит к лучшему.       Цвет его слов — ненависть и злость. Их вкус — озлобленный рык оголодавшей псины. Он залезает под кожу и мерзко там вибрирует.       Улыбка пропадет с губ Йеннифер, и она лишь понимающе кивает. Она говорит:       — Еще раз спасибо. От Геральта тоже.       Лютик остается сидеть один. Он не знает, что Йеннифер ушла по одной причине. Она не хотела рыдать. А смотря на Лютика, хотелось только этого. Рыдать.       Но кормить Лютика жалостью — дело неблагодарное. Йеннифер знает этот процесс. Сначала он будет ворочать нос, потом он сожрет все вместе с руками. А потом его стошнит.       Поэтому Йеннифер уходит. И ее, кажется, саму немного тошнит. От боли.       от чужой боли.       Лютик не винит Геральта.       Но после этого диалога Йеннифер винит Геральта.

***

      Вторым, кого он встречает спустя еще один год — это ведьмак. Друг Геральта. Скорее всего, с одной школы.       Его волосы черные, как смоль. Его губы раскрасневшиеся, как от поцелуев. Как от зубов. Как от ран.       Его сапоги в крови и внутренних органах. Его глаза блестят даже рядом с костром. Лютик подбирает под себя ноги и говорит:       — Вообще-то, это мой костер.       Этот ведьмак — он криво усмехается. Его клыки обнажаются, глаза щурятся.       Его взгляд — цвет ярости. Цвет злобы, страха и защиты. Обиды и ненависти. Это все стекает по его лицу и рукам, капает в небольшую лужу под ним. Его плечи напряжены, а грудь тяжело вздымается.       Он спрашивает:       — Поделишься?       Лютик только кивает.       Ему, вообще-то, уже совсем нечем делиться, но если тому так хочется, то пусть.       Кровь на его ботинках — это цвет костюма на Лютике. Багровый и насыщенный. Цвет ужаса, страха, ярости. Цвет больной страсти, исковерканной привязанности. Цвет СПИДа. Конечно, тогда еще не придумали СПИД. Но это не значит, что его не было.       Вот цвет Лютика — на его ботинках.       — Геральт, кажется, говорил о тебе. Лютик, да? Он говорит о тебе. Много, — он смотрит на свои руки, оттирает отчего-то ладонь и протягивает вперед. — Я Ламберт, кстати.       — Лютик, — говорит он, протягивая свою руку для рукопожатия. На его ладони все равно остается отпечаток чужой крови. Он только хмыкает. Красного больше, красного меньше — чего кривится? Лютик сам по себе — медно-красный. Ржавчина, медь. Цвет войны. Вот цвет Лютика.       — Больше не поешь?       — Пою.       — О ком?       — О том, за кого заплатят.       — Похвально.       Ламберт смотрит в сторону костра, и сам огонь пляшет в его глазах, на его коже, кажется, в самом его голосе.       Цвет Ламберта — красная окись. Лютик узнает это, потому что он это уже знает. Он узнает и обиду, и злость, и ненависть.       Он смотрится в Ламберта, как в зеркало, и почти нащупывает себя, но быстро одергивает руки — обжигается.       Лава, кровь, вытекающая из гематомы, кострище, пепел, раскаленное железо — коктейль «Ламберт». Перемешать, взбалтывать, подогреть и пить медленными глотками, чтобы не обжечься.       В случае ожогов промыть родниковой водой и слезами.       Расплавленное железо плещется в его венах, и Лютик это тоже быстро узнает. В отличии от Йеннифер в нем не надо много копаться, чтобы понять это.       Цвет его глаз, помимо желтого цинка, это цвет бесконечной потери.       Лютик отводит свой взгляд.       А что ты увидел в моих глазах, Геральт? В тот день? Расскажи мне, что такого ты увидел, что единственным верным решением было прогнать меня, забрав у меня все, что я имел? Что ты увидел?       Какого я цвета? Покажи мне.       — И что он говорит?       Лютик спрашивает, хотя точно не хочет. Все в нем натягивается, и дым с костра снова его душит. Хотя Лютик и понимает мгновениями позже, что это не из-за костра. Это из-за Геральта. Этот призрак, который таскается за ним, как привороженный.       — Рассказывает о тебе. Иногда я думаю о том, что он знает тебя лучше, чем сам себя.       — Это неправда.       — Уверен?       — Он бы не сделал то, что сделал, если бы... если бы знал меня. Это тупо.       Ламберт хмыкает, потирая руки друг о друга, будто пытается их согреть.       Вкус Ламберта — красное вино и пепел. Лютик чувствует это даже сейчас. Вкус Ламберта — мокрая ржавчина. Не кровь. Кровь для Лютика больше не имеет вкуса.       — Потому что он любил тебя. Он бы не сделал этого, если бы не любил тебя.       Лютик поджимает губы, поднимает взгляд на Ламберта. Он говорит, будто выплевывая:       — Вздор.       Ламберт хмыкает.       — Ага, тебе же виднее, куда уж тут мне.       Лютик морщится. Его руки холодные, и внутри, меж ребер — все еще гуляет сквозняк из-за пустого пространства. Там, у него в груди — это ментоловый холод, который разъедает его, ползет к горлу, создавая чувство вечной изжоги.       Этот холод в нем — это депрессия. Как хорошо, что депрессию тогда еще не придумали.       Твое имя стоит у меня в горле, Геральт, и оно ледяное.       Оно холодное, Геральт, как и ты, поэтому мне больно петь, больно говорить, больно даже дышать или пить.       Ты лишишь меня главного.       Моих голосовых связок.       Что еще я должен тебе отдать, чтобы ты успокоился?       Забери все, что хочешь.       только сам вернись.       — И как он вообще? В целом? Как Цири?       — Хорошо.       — Хорошо? — уточняет Лютик. Потому что он не верит ни одному сраному слову. Цвет его слов — отторжение, укрытие. Все еще защита. Нападение как способ обезопаситься. Вранье как способ спасти. Ламберта Лютик не жалеет лишь по одной причине. Потому что он уже не жалеет себя.       — Цири — хорошо.       — А Геральт?       Ламберт делает вид, что не слышит.       Лютик смотрит на него впритык. С ужасом узнает свои собственные повадки, приобретенные со временем. Нервозность, дерганность, плотно сжатые челюсти.       Ламберт обижен. Но он уже никого не винит.       кроме себя.       — Как Геральт? — спрашивает Лютик снова.       — Хорошо.       Это так странно. Ведь Ламберт, на самом деле, совсем не врет. Просто у них с Лютиком разное понятие «хорошо». Ламберт так и про себя скажет. И про Лютика. По мнению Ламберта — они все тут в порядке. Хоть это совсем, нахрен, не так.       Вот в этом и проблема Ламберта. Сделать вид, что ничего не болит. Ничего не имеет смысла. Есть трагедии и ужаснее.       Цвет Ламберта — безразличие. Его вкус — горечь утраты, мозоли на ладонях и хрипы сорванного голоса, приправленные мятой.       Наверное, эта проблема всех. Иметь хоть малую долю отсутствия.       У Геральта отсутствует все.       У Ламберта отсутствует он сам.       У Йеннифер — вера.       У Лютика отсутствует сердце.       Просто цвет Геральта — мелово-белый. Цвет его волос. Цвет его безразличия.       Но куда тогда ты дел все, что забрал у меня? Какого ты цвета сейчас?       Лютик смотрит на Ламберта, и если он его коснется, какой цвет получится? Что выйдет при смешении?       Цвет ожогов самой серьезной стадии? Цвет обморожения? Цвет внутривенного кровотечения?       Они оба — цвет войны.       это пугает.       — А ты? Как ты? — спрашивает Лютик.       И он делает то же самое, что делала Йеннифер. Встает. Должен уйти. Но садится рядом.       Лютик достаточно сильный, чтобы больше не сбегать. Его научила этому Йеннифер.       — Получше Геральта.       — Брехня.       Ламберт усмехается. Его костяшки все перебиты. Лютик смотрит на мозоли на своих пальцах. Смотрит на ладонь Ламберта. Там еще есть его отпечаток. Кровавые отпечатки пальцев Лютика.       Это так странно. Видеть свою кровь на другом.       Это так красиво.       Лютик моргает.       Кровь обнулила свой вкус, но она все еще обворожительна.       — Это тупо, да? — спрашивает Лютик, все еще смотря на свой отпечаток крови на чужой ладони. — Скажи, для кого-то вроде тебя, это же глупо, да? Бессмысленно. Тупо. Смешно. Я смешон, да?       Ламберт поворачивается к нему и медленно моргает.       Его глаза — Лютик нащупывает там цвет старого льна. Цвет усыхания, цвет усталости, цвет увядания. Цвет тоски. По кому ты тоскуешь?       — Не знаю. Ты мне скажи, каково на самом деле жить, зная, что у тебя больше ничего нет.       — А что есть у тебя?       Ламберт пожимает плечами. Чешет щетинистый подбородок. Хмыкает. Говорит:       — Ничего.       Цвет красного вина       его слов       оседает на языке.       Лютик чувствует себя пьяным.       В глазах Лютика — цвет моря, цвет океана, цвет воды пляжа Бонди.       Цвет трагедии его глаз. Запах катастрофы его запястье. Лютик — идеальный коктейль для драмы.       Ламберт это понимает.       Еще он понимает, что именно по этой причине Геральт сделал то, что сделал.       Потому что он любил его.       не сделал бы этого, если бы не любил.       Ведь Геральт — это катализатор.       А когда увеличиваешь дозу концентрированной боли — всегда случается что-то ужасное.       Ламберт понимает это.       Что Геральт просто не хотел его разрушать. Уничтожать.       Но когда Лютик смотрит ему в глаза, Ламберту кажется, что сама смерть глядит на него. И он с ужасом понимает, что Лютик был таким всегда. Уничтоженным.       Он просто уже родился мертвым. Вот и все.       Ведь его цвет, отпечатывающийся на ладони Ламберта — это цвет утекающий жизни.       Ламберт чувствует, что чего-то пугается.       И начинает винить в этом страхе Геральта.

***

      Через полгода, третьей, кого он встречает — это Цири.       Он еще помнит запах сирени Йеннифер. Помнит вкус отчаяния Ламберта. Давится собственным вкусом трагедии.       Поэтому отпечаток солнца, отпечаток желтого шафрана — он замечает сразу. На фоне загрубевшей материи, затвердевшей тоски, на фоне этой тьмы, желтая охра рассыпается как звездопад.       Он видит Цири, когда поет, раня добровольно пальцы о струны. Это то, кто он есть. Это то, чем он является. Добровольно разрывать свою кожу.       Он видит Цири и сразу все понимает. Узнает. Она сидит в углу, подперев подбородок руками, и смотрит на него во все глаза. Цвет ее глаз — до того прозрачный, что Лютик едва не видит там ее черепные кости. Настолько он прозрачен.       Когда он заканчивает петь — она хлопает так громко, что, кажется, из всей мешанины звуков он слышит только ее.       Ее восторженная улыбка — это цвет воспоминаний Лютика. То немногое, что хорошего ему удалось забрать, сохранить. То немногое, что он имел. Её улыбка такая искренняя и широкая, что Лютик пугается. Тому, что люди, оказывается, еще умеют улыбаться.       Он ловит монеты, раскланивается. Пальцы, разодранные подушечки пальцев, жгут от соприкосновения с серебром, но он смотрит на Цири.       Так вот, какая она — судьба Геральта.       Ты ведь знаешь, что не заслужил ее, Геральт? Ты это понимаешь?       И я знаю, что ей ты никогда не сделаешь больно.       Мне остается верить только в одно.       Что весь твой гнев я забрал с собой.       Поэтому цвет Лютика — цвет гематом. Насыщенный и яркий. Как кровь.       Потому что это цвет ярости Геральта.       Он улыбается и идет к этому столику, за которым сидела Цири. Она смотрит на него с восторгом. Ей лет шестнадцать. Семнадцать, может быть, но не больше. Ее белые волосы напоминают ему о Геральте. О той боли, что он когда-то пережил.       Но.       Цвет Геральта — мелово-белый. Отсутствие.       Цвет Цири, помимо желтой охры — это цвет слоновой кости. Цвет пепла. Цвет выжженного пепелища, когда все сожжено, но так же все остается позади. Когда ты сжигаешь все мосты только для одного.       Чтобы построить на этом месте новые замки. Более крепкие.       Цвет Цири — кварцевый.       Она говорит:       — Господи, это было так красиво! Я давно не слышала такого пения!       Лютик улыбается ей, еще раз кланяется (он знает о ее происхождении, и поэтому он догадывается о роде этого пепла, от чего этот пепел), а потом садится напротив. Он говорит, вымученно улыбаясь:       — Я рад. Хотя я сегодня явно фальшивил.       Потому что мне больно говорить. Мое горло в изморози, связки заморожены из-за холода твоего имени, стоящего там.       Это не отогревается чаем, не отпаивается алкоголем.       Посмотри, что ты сделал со мной, Геральт.       Я теряю голос.       Сначала я потерял тебя.       Потом свой голос.       Что еще мне нужно сделать, чтобы ты решил, что ныне я тебя достоин?       У меня нет сил держать меч. Мои ладони в мозолях, мои пальцы — в крови.       В цвете моего будущего.       Цири говорит:       — Брось, — она машет рукой, и синие пылинки кружатся в ее глазах. — Ты ведь знаешь, никто из местных в этом не разбирается. Главное — эмоции. Чувства.       Лютик улыбается и медленно кивает.       Откуда во мне чувства? Ты ведь все забрал. До последней капли. Откуда она это взяла? Как она это вычленила?       Я пуст. Ты отдал мне всю свою ярость. И свое отсутствие.       Она все еще говорит:       — Один мой близкий человек, он рассказывал мне о прекрасном пении. О голосе, способном дать тебе прощупать эмоции даже если тебе кажется, что ты совсем обессилен. Даже если ты мертв, этот голос даст тебе свет во тьме, разожжет в тебе силу, вложит в тебя веру.       Лютик понимающе кивает, хотя сам весь трясется. Кого она имеет в виду под близким? А если Геральта?       Разве мог он сказать такое? Разве нашел бы в себе мужество, чтобы рассказать о нем так?       Это о другом.       Это всегда было о другом.       Ты бы не сказал обо мне так ни одной живой душе.       — Когда он это говорил, я видела, что он гордился им. А я просто думала, что он перепил, и такого не бывает. Но сейчас, сейчас я услышала тебя и поняла, о чем он.       Я — собственная тень.       Я — лишь пародия.       Во мне нечего видеть.       ты должен был рассказать ей об этом тоже.       о том, что ты не оставил мне ничего.       кроме ярости.       кроме карминового цвета моих обмороженных голосовых связок.       — Может, ты знаешь этого барда? Его звали Лютик. Так он его называл.       Лютик нервно улыбается, прикрывает рот ладонью и тихо смеется. Ему плохо от этих слов. Его тошнит этими словами.       Эти слова, которые лезут в один комок к имени Геральта. Эти слова, которые вполне могут убить его.       Он резко закашливается, и Цири взволнованно протягивает руку, чтобы постучать по спине, но он только поднимает свою с раскрытой ладонью. Одно немое «стоп».       Он кашляет, он задыхается в присутствии Цири.       Лютик, дышащий чужой печалью и болью — ему нечем дышать рядом с ней.       Она, которая возводила на пепелище, на цвете мокрого бетона, свой Вавилон, она — не давала ему воздуха.       Лютик рвано вдыхает, ощущает, как болит его горло, изрезанное всеми несказанными словами, а потом улыбается. Как дикий зверь. И говорит:       — Прости. Подавился воздухом.       Отсутствующим воздухом.       Очень трудно, понимаете ли, дышать, когда воздуха нет.       Он говорит:       — Я и есть Лютик. И я не в лучшей форме. Мне жаль, что ты увидела меня… таким.       Цири смотрит на него во все глаза. Прикрывает рот ладонью и качает головой. Смотрит на Лютика, как на ожившего трупа. Ее взгляд с такой жалостью и состраданием, что Лютик снова закашливается. Что-то скребет по его глотке, по его болящим гландам. Ему больно даже дышать. Ему так чертовски больно, что скоро       он обвинит в этой боли Геральта.       И тогда ему некуда будет бежать.       Он вытирает уголки глаз и шмыгает носом. В горле першит. Легкие будто сокращаются и сокращаются. Снова и снова. Нечем дышать. Нечем.       Цвет Цири — теплый мед.       это душит Лютика.       Он будто слепнет.       Она говорит, нервно улыбаясь:       — Что ж… Да. Хорошо. Я должна была это понять.       Лютик улыбается ей.       Цири слишком хороша для кого-то, как Геральт.       Ты ведь дал ей лучшее, что мог? Ты ведь дал ей то, что забрал у меня?       Тогда это зло во благо. Тогда ты поступил правильно.       Если тебе нужно было уничтожить меня, чтобы понять любовь, чтобы дать ее Цири, то ты поступил правильно.       я любнавижу тебя.       Цири говорит:       — Он тоскует по тебе. Я знаю, где он. Хочешь, я отведу тебя к нему? Он будет рад. Он тут, недалеко.       Она тянет свою руку к нему, чтобы взять его за запястье. Лютик только улыбается и одергивает свою руку. Поднимает на нее взгляд и даже не догадывается о том, что смотрит на Цири загнанным зверем. Даже не думает о том, что она чувствует его цвет.       Цвет трагедии. Цвет катастрофы.       Видит красный кармин, бушующий в его легких. Видит на нем остаточный след Геральта.       Она ребенок, но она не тупая.       И она видит цвет гематомы, расцветающий на его грудной клетке. Там, где легкие.       Но Лютик, он говорит:       — Нет. Не стоит. Я не хочу, чтоб он думал, что поступил неправильно. Я уважаю его.       Я ненавиблю тебя.       Цири говорит:       — Нет, ты не понимаешь, я…       — Я все понимаю. В этом проблема. И понимать больше мне совсем не хочется.       Он качает головой, медленно вставая и впервые ему удается за этот диалог вдохнуть полной грудью. Это больно, и все еще изводит его изнутри.       А потом он уходит. Цири смотрит ему в след до тех пор, пока за ним не закрывается дверь. А потом прикрывает рот рукой и кашляет. Она давится чужой тоской. И этот вкус — это горечь, боль, обида.       Пепелище, перья ласточек, щебень, мокрый песок с морского побережья, облака — коктейль «Цири». Хорошенько взболтать до образования пенки.       Просто она тоже научилась этому у Геральта — быть катализатором.       При избытке зачастую случается отсутствие.       Поэтому Лютик стал задыхаться.       собственной печалью.       Вовсе не от того, что Цири нашла силы, чтобы заново отстроить свой мир.

***

      Наконец, в один из бесконечных дней, спустя почти пять лет, он встречает Геральта.       Этот момент он ненавидит больше, чем любой другой. Ненавидит больше дня своего рождения, больше того момента, когда наблюдал за ним и Йеннифер. Даже больше той минуты, когда Геральт прогнал его.       Он ненавидит этот момент всем сердцем.       К этому времени его горло изрядно обожжено холодом, красный кармин покрывает его как панцирь, а чужая ярость въелась как жизненно важный орган. К этому моменту Лютик ненавидит себя так сильно, что хочет сожрать сам себя.       Потому что ему хватило сил не обвинять никого.       кроме себя.       Пожалуй, это не то, чему он должен был научиться у Ламберта.       У лучших берет худшее.       Но у Геральта он взял его злость. Единственное, что в нем было.       В обмен на свою человечность.       Это нечестно, черт побери, нечестно, это должно было быть не так, верни мне меня, Геральт, мать твою, верни.       Но, так или иначе, этот момент наступает.       Это случилось в такой безнадежный момент, что Лютик даже не мог убежать. Скрыться. Сорваться и бежать со всех ног. Геральт схватил его за руку, когда Лютик шел в постоялый двор на ночлег. Просто схватил за запястье, сжал такой знакомой хваткой, что Лютик понял, что это Геральт еще до того, как успел повернуться.       И все то, что у него было вместо сердца, что он собирал по крупицам — оно снова было разрушено.       И Лютику захотелось рыдать.       И вот они, прямо сейчас. Лютик, с ужасом смотрящий впереди себя, и Геральт, стоящий позади, сжимающий его запястье, как наручники.       Лютик, на самом деле, больше всего на свете хотел, чтобы Геральт вернулся       и вместе с тем это было самым сильным его страхом.       самым порочащим его откровением.       Геральт — это отсутствие.       Катализатор. В нем все и ничего вместе. Он — скопление и пустота. Притяжение и отторжение.       Мелово-белый.       Сливочно-белый.       Ярко-белый.       Он тоже имеет яркость.       Геральт говорит:       — Я так долго искал тебя.       Цвет его голоса — это цвет ожидания, в котором Лютик жил. Это солнечные блики, нагоняющие тоску, кружащая в воздухе пыль, одиночество, скрип дерева, пустая кровать. Это коктейль «томление». Это то, чем жил Лютик. Совершенно один, брошенный и кинутый, он скитался как последний калека, и вот, он снова здесь.       Рядом с тем, что усиливало его боль в разы.       Катализатор.       Лютик отчаянно дергает рукой, рвется вперед. Одна секунда, и он воспользуется ей правильно. Убежит так далеко, что они никогда больше не встретятся.       Но Геральт тянется к нему второй рукой, берет за плечо и разворачивает к себе. Лютик снова дергает рукой. Он не хочет, чтобы Геральт видел его таким.       Его роскошный рубиновый, цвет злобы, цвет любви и болезней — он выцвел до цвета морской пены. Он тусклый, блеклый, он никакой. У него нет сил, нет мотивации, нет цели. Он обычный скиталец, брошенный, отвергнутый.       — Посмотри на меня, — просит Геральт. То, каким голосом он это говорит — таким голосом люди умоляют, рыдая. Таким голосом люди просят о помиловании.       Лютик вертит головой судорожно и ошалело, лишь бы не посмотреть на него, не увидеть цвет его глаз. Он жмурит свои собственные — от страха, от ужаса, от отрицания. Он столько лет был сильным, столько лет был его достоин, а Геральт нашел его именно в этот момент. В момент его раздрая, его обреченности, его муки и ада.       Болезнь в нем, и его инфекция — она обнажена, как нерв. Подобие, карикатура, репродукция.       Лютик не претендует ни на что. Он не стоит и копейки, ему не по себе, его тошнит.       Уйди. Уйди. Умоляю, уйди. Брось меня, оставь меня. Ты же это уже знаешь, ты же это уже делал.       Сделай это снова.       Выжри меня до конца, изничтожь, выбей воздух из меня, лиши меня, наконец, полностью моего голоса.       Добей, умоляю, просто добей.       Но Геральт не слышит. И обнимает его.       Лютик дергается, когда царапается щекой о доспехи, но почему-то в эту же секунду затихает. Он все еще жмурится, боясь посмотреть ему в глаза. Нет, не надо, не надо меня обнимать. Не надо, не собирай меня заново, не показывай мне свой цвет. Ты забрал у меня все, я не хочу смотреть на то, что осталось от этого всего. Геральт обнимает его крепче, и Лютик ощущает жар от его рук.       Он судорожно выдыхает, и запах Геральта бьет как пощечина, наотмашь. Это больно, жжет и режет, и что-то там, что-то вместо сердца в его груди, подскакивает к горлу, и Лютик снова задыхается, но не так.       Ему столько сострадали и жалели, столько закаляли, и что в итоге?       И что в итоге, Геральт, почему я снова так слаб перед тобой?       почему рядом с тобой так хорошо дышится?       Губы Лютика — бледные и холодные — они жмутся к его шее, судорожно вдыхая. Он не хочет этого. Не хочет. Я не хочу, Геральт, но что, черт возьми, что ты со мной делаешь?       Лютик вдыхает шумно и судорожно, ощущая сокращения в своей грудной клетке. Там, в горле, впервые за такое долгое время внезапно теплее. Щиплет, конечно, нестерпимо, но Лютик терпит. Из последних сил терпит.       Морские волны, щебень, сталь, битое стекло, слезы, сострадание, родниковая вода — коктейль «Геральт».       Чистота и боль.       Он все еще отсутствие, но Лютику, спустя такое долгое время, удается нащупать в нем наличие чего-то. Чего именно? Он не знает.       Они стоят посреди улицы, в почти полном сумраке, и обнимаются. Губы Лютика там, где бьется жилка на шее Геральта. Его кожа соленая, как морская вода, и это напоминает Лютику о море.       О том месте, куда он хотел уехать вместе с Геральтом.       Где он хотел сначала спастись,       а потом утопиться.       — Нет, Геральт, нет, — судорожно шепчет Лютик, будто отойдя от дремы, ото сна, кое-как упирается в его напряженную грудь, чувствуя, что ноги совсем его не держат в отличии от рук Геральта.       Но где была твоя опора, когда я падал? Где ты был, когда все, что было во мне — было разбито и украдено? Где было это все, когда у меня не было ничего?       Не слишком ли поздно, Геральт?       — Прости. Прости меня. Цири… Цири говорила мне, что видела тебя, и ты... ты не захотел меня видеть. Прости, Лютик, прости… я прошу, прости меня. Я был таким идиотом. Ты не заслужил этого.       Лютик растерянно моргает, а потом снова жмурит глаза. Не смотреть. Не слышать. Не думать.       Простить. И убежать.       Под его ладонью — бьется сердце Геральта. Это впервые настолько быстро. И Лютик прилагает чуть больше сил. Ну и куда это все делось? Куда делась вся та сила, которую он так долго копил? У него нет даже сейчас воли, чтобы отстраниться.       — Отпусти меня, — отчаянно просит Лютик, все-таки надавливая на него сильнее, и Геральт послушно отстраняется, но его руки все еще на его спине. Лютик все еще жмурит глаза. Не смотреть.       — Снова? Мне действительно надо сделать это снова?       Его голос — цвет драмы. Тот цвет, который Лютик уже знает.       Они оба — идентичны в некоторых фактах. В его интонации Лютик узнает себя. Они же скроены идеально друг под друга.       Но почему, почему ты этого не замечал?       А я больше не хочу лезть в гарроту. Мой личный гарротер, я больше не хочу. Не хочу. Не хочу.       Я не хочу больше боли.       Лютик медленно открывает глаза, идя на этот цвет. Цвет его голоса.       Смотрит ему в глаза.       И внезапно мир пропадает.       Цвет глаз Геральта — лютики.       Поэтому сам Лютик ненавидел их всем сердцем.       Цвет латуни, шафрана, золота, кукурузы, лайма — нет, все мимо.       Лютики. Цвет его глаз.       Лютику хочется рыдать.       И он и вправду рыдает. Просто опоминается, когда он слепо утыкается носом в его шею, захлебывается в своих слезах. Он не знает, сколько времени прошло, но они сидят в комнате, на кровати. И Лютик рыдает, слепо утыкаясь в его шею, чувствуя, что рубашка Геральта мокрая.       Он ничего не слышит. Нет звуков, нет голосов, нет мира. Нет ничего.       Только все его слезы, которые он так и не выплакал после того момента. То, что он так и не высказал, не выпустил. Все те его разы, когда он добровольно отдалял всех тех людей, которые хотели ему помочь.       Все те одинокие вечера, разбитые костяшки, изрезанные пальцы.       Он сидел и рыдал, и вся его история впитывалась в кожу и рубашку Геральта.       Только спустя время, спустя все слова других людей, которые пришли к нему, которые протянули руку, он слышит, что Геральт что-то говорит. Так непривычно много и беспрерывно, что Лютик даже пугается того, что это не он. Но он судорожно выдыхает, снова улавливает его запах.       Вкус трагедии, запах тоски.       краткая аннотация о Геральте.       Прости меня, прости, я был так слеп, черт возьми.       Он так и не понимает — это его мысли или слова Геральта?       (они говорили в унисон, их мысли сливались, а слова — врезались друг в друга).       — Зачем? Зачем ты это сделал? — все-таки спрашивает Лютик, и его голос такой сиплый, хриплый и дерганный, что он даже не узнает сам себя.       Когда он это спрашивает — Геральт замолкает. Остается только вес его ладоней на спине. Тяжесть его тоски, цена его страха прямо на его коже, прошибают сквозь ткань одежды. Слишком мало, чтобы уберечь Лютика от ощущения всего того, что было в Геральте.       К чему они оба были слишком слепы.       (они всего лишь моргнули)       Геральт молчит, и весь мир замолкает вместе с ним. Снова все умирает, снова теряет свой вкус и яркость. Все умирает, выцветает, и Лютик вместе с этим. Он испуганно замирает в его руках, затаив дыхание, выжидая ответа. Он боится даже собственного дыхания в этой тишине, поэтому он не дышит.       И Геральт все-таки говорит:       — Прости. Я слишком слаб. Я боялся. Я был чертовски сильно напуган. Я слабак, блять, просто гребаный слабак. Ничтожество.       — Нет, — шепчет Лютик, шмыгает носом и поднимает руку, кладя ладонь на его щеку. — Нет, — снова повторяет он, мотая головой. Он хочет посмотреть в глаза, увидеть там себя, часть себя. (Лютик всегда был частью Геральта), но ему еще слишком страшно. Поэтому он только бормочет: — нет-нет-нет, неправда. Вовсе нет.       Геральт кладет свою ладонь поверх его, а потом крепко сжимает. Лютик тяжело и рвано дышит, медленно открывая глаза. В комнате темно, не видно ничего, только очертания. Но он видит. Видит цвет Геральта.       Мелово-белый.       Морская пена.       То, до чего выцвел Лютик.       (потому Геральт тоже часть Лютика).       (вот почему у Лютика не было сердца, потому что он сам по себе — душа Геральта)       — Почему ты… почему ты испугался?       Лютик говорит тихо, рвано. Горло болит, он будто захлебывается всей той водой. Всем тем, что разморозилось, и сейчас заполоняло его легкие.       Геральт молчит, из груди вырывается рык бессилия, и Лютик жмется к нему сильнее.       Геральт причинил ему самую страшную боль.       и открыл в нем самое сильное чувство.       Я навижу тебя.       — Я не хотел… не хотел… я... — он говорит с трудом, его голос гортанный, рычащий, хриплый, рыхлый. Его цвет — цвет неуверенности, боли, страха. Это вибрирует в нем, отдается от стен, и Лютик жадно этим дышит. — Боялся, что однажды не выдержу, и просто разорву тебя. Губами и руками. Сделал бы с тобой столько всего, что единственное, что ты бы помнил — мое имя. Что я сорвусь. Уничтожу тебя. Я ужасен, Лютик. Я монстр.       — Заткнись, — умоляюще просит его Лютик, тычась носом в мокрую шею. — Пожалуйста, заткнись. Не говори так. Не смей. Ты не монстр.       Лютика всего трясет, ему настолько хорошо дышится, что из-за этого избытка он тоже едва не задыхается.       Будто до этого он как бы и не жил, будто бы все было не по-настоящему, а сейчас, наконец, отошел ото сна, и задыхался в яркости мира, во всем многообразии его вкусов. Теперь он терялся, у него кружилась голова, и он жмурил глаза, находя границы этого мира на ощупь.       Находя Геральта на ощупь.       (потому что он, черт возьми, весь его мир).       — Я чудовище. Я заставил тебя страдать. Я хотел... найти тебя сразу же. Я побежал за тобой через час, но тебя нигде не было. Я скитался, как бродяга, как последний эмоциональный калека, все искал тебя, но тебя нигде не было. Я сдался. Я не должен был, но я сдался. Нашел Цири, удрал в Каэр Морхен. Я пытался тебя выкурить, выбухать, избавиться от тебя вместе с последним дыханием на тренировках... ничего. Бесполезно.       Геральт внезапно прерывается, судорожно вдыхает, будто говорил на одном дыхание, и Лютик хочет покачать головой, хочет попросить больше не говорить, но Геральт продолжает быстрее, чем Лютик находит в себе силы для того, чтобы сказать хоть что-то.       — И я снова искал. Ты, блять, единственный, кто был со мной просто так. Без ебаных проклятий, без предназначений и другой херни. И вот она, моя благодарность. Я…       Геральт прерывается, когда Лютик прижимается ладонью к его губам.       Губы Лютика — бледные, как у мертвеца — приобретают вишневый оттенок после поцелуя. Долгого, страстного. Они будто задыхаются, и весь кислород — он друг в друге. И вот они — судорожно дышат один другим, пытаясь захватить как можно больше.       Губы Лютика — цвета ненависти, боли и любви — отвечают на все движения Геральта. Быстро и дергано.       Это был единственный способ, который знал Лютик, чтобы заставить Геральта замолчать. Какое счастье, что он сработал.       Лютик не мог его слушать.       Это было не «не хочу». Это «не могу». Лютик прожил большую часть своей жизни в ожидании, боли и тоске. И различать вкус этой трагедии в голосе       самого любимого человека       он не мог.       Лютик мог бы сыграть воплощение всепрощения. Бескорыстность. Любовь.       Он мог бы сыграть любую самую невозможную роль       относящуюся       к человеческой доброте.       Он воспевал насилие в своих балладах, сделал из Геральта героя. Он был научен тому, чтобы пропускать сквозь себя трагедию, и лепить из этого искусства.       Обычную грязь в себе он возвышает до искусства.       Лютик мог бы отпускать людям грехи.       (но не себе)       Он мог бы даже сойти за Бога. Или Иисуса.       Но вместо всех возможных ролей. Вместо почестей, восхваления и веры, он выбирает Геральта. Существо, подарившее ему самую сильную боль. Человека, который забрал у него все. И даже чуть больше.       Спустя пять лет, прожитых в ужасе и боли, умирающий от холода, он все еще выбирает Геральта.       — Прости меня. Хотя нет, не прощай. Не надо. Вернись. Ненавидь, презирай, можешь избить меня. Только вернись.       Голос Геральта — Лютик ловит его своим ртом. Каждую вибрацию и выдох. Он хочет заглушить его в себе, но это бессмысленно. Ведь Лютик — избыток. Он пресыщение. И он снова влезает Геральту под кожу, заполняя собой. Каждый сантиметр. Делает его тело безвольным, а разум — мутным.       Лютик — инфекция, любовь, боль и страсть. Он — болезнь и влечение. Страх и привязанность.       Красный.       Цвет тревоги и страсти.       Лютик слишком для всего. Слишком всепрощающий. Слишком хорош. Слишком верный. Он чересчур. Избыток.       Геральт — пустота. Эхо, гулящее по стенам. И только сейчас до Лютика доходит то, как идеально он кладется в его руки. В его тело. В разум.       Они целуются, и все слова тонут в губах Лютика. Он пытается забрать то, что принадлежит ему. Его руки крепко держат Геральта за лицо, и тогда он все-таки отдаляется, заглядывая ему в глаза, что-то в нем рушится окончательно. Будто ломается, идет по швам. Не то выдержка. Не то инфекция.       Лютик не знает.       Он шарит рукой позади себя и тянет Геральта за собой. Геральт сжимает его в своих руках лихорадочно, его потряхивает от возбуждения и он все шепчет какой-то бред в его губы. Лютик захлебывается всеми этими словами.       Ты хотел разорвать меня? Уничтожить?       Покажи, что именно ты хотел сделать своими руками и губами.       Мне все равно на то, что было и что будет. Я давно переварил, исписал в поэмы. Я давно это все пережил, переборол, переписал, выкурил.       — Лютик… нет.       Геральт говорит обрывисто, нависая над ним, закрывая собой потолок. Небо. Вселенную.       Закрывая собой. Укрывая под собой.       Это так поразительно странно.       То, что когда-то уничтожило его       сумело закрыть его собой от любой трагедии.       Но от самого себя скрыть у него так и не вышло.       Лютик тянется, трогает его лицо, шею, плечи. Найти, нащупать — увидь меня. Покажи мне себя. Расскажи о своем цвете. Каков его вкус?       Я знал тебя двадцать лет, двадцать лет я кружил около тебя, но так и не смог понять и нащупать.       Неужели ты и вправду всегда им был и есть. Отсутствием. Катализатором. Центром всего.       Неужели покой, уединение, гармония — оно все в тебе?       Неужели то, чего я ждал с детства       это ты?       Лютик не прощает его.       Потому что никогда не обвинял.       Лютик судорожно втягивает воздух и тычется своими губами в губы Геральта. Что получится при их смешении? Какой цвет обнажится? О чем они говорили все это время и что они могут дать?       — Я не должен, — мычит Геральт. — Я не хочу.       Лютик ему не верит. Под его телом, способным разрушить его, способным уберечь, он не верит ему. Не слушает. К черту боль. К черту драму, трагедии, ужас, страх. Все те новые цвета, которые он нащупывал ранее.       к черту катастрофы.       лишь бы умереть в теплых его       руках.       — Должен. Хочешь.       Лютик не знал его пять лет. Пять лет он жил как бродяга, как последний засранец, как обнищалый кретин. Пять лет он не знал его голоса, цвета его глаз, силы его рук, не слышал гортанных рыков.       Он ненавидел его так сильно, что полюбил.       Той любовью, которой любят своих злейших врагов.       Мне все равно. Все равно на силу, что в тебе. Все равно на грубость, на твердость, на острие. Мне все равно, что ты можешь меня уничтожить.       лишь бы вдохнуть запах твоей       тоски.       Лютик шумно вдыхает, притягивая к себе ближе. Их тела соприкасаются, и Лютик ощущает, как по коже гуляет страх и ожидание. Электричество, доведенное до бешеного напряжения за все те годы, целует в напряженные мышцы до ожогов. Шея Геральта вибрирует от рыков.       Чего ты боялся?       Покажи мне все свои страхи.       Разорви меня. Сожри. Уничтожь.       Воплоти все свои страхи, чтобы больше не бояться.       — Ты вернешься? — умоляюще шепчет Геральт, и его слова оседают на губах кислотой.       Лютик зарывается пальцами в тяжелые мелово-белые волосы. Цвета ожидания. Которое того стоило.       — Я никуда и не уходил.       — Ты уходил. Ты ушел. А я позволил тебе уйти. Дал тебе уйти. Послушать меня. Сорвавшегося из-за одного хренового импульса. Я не понял, сколько всего имел, пока ты не ушел. Вернись. Вернись. Вернись.       Лютик хрипло вдыхает, ощущая, как сильно пальцы впиваются в его кожу. Ведьмаки сильнее людей, и Геральту очень сложно нащупать порог дозволенного. Люди хрупкие. Чертовски, блять, хрупкие. И он боится, что своей страстью, своей любовью, просто убьет его. Сломает.       — Нет. Не уходил.       — Уходил, — теперь это похоже на плач. — Я помню каждый свой день без тебя. Помню, с чем просыпался и с чем засыпал. Знаешь, с чем? Ни с чем.       Лютик не должен шутить. Но он говорит, хихикнув:       — Пирог без ничего, да?       Он не серьезен. Но Геральт — оголенный провод. И он сжимает Лютика в своих руках еще сильнее, и Лютику едва удается не застонать от боли. Ему нравится эта сила. Ему нравится эта боль.       Самые низкие чувства в себе он возвышает до великого.       — Нет. Нет. Нет. Я был идиотом. Я идиот. Ты единственное, что у меня было. Когда ты ушел, я понял, что у меня есть только я. И только ты.       — Цири. Йеннифер, — напоминает ему Лютик, и с чувством невыносимой боли говорит: — они любят тебя.       Нет. Нет.       Я люблю тебя.       Люблю так, как никто не сможет любить.       Так чертовски сильно, что меня разрывает от этой любви к тебе. Она настолько велика, что ты всегда был выше меня. Твое присутствие было важнее моей жизни.       Я люблю тебя так, как никто не полюбит.       — Это другое. Я не хочу… не хочу больше гадать о том, с кем ты и где ты.       — Ни с кем. Нигде.       Я в подвешенном состоянии. В нигде. В никуда. Где никак.       Я проживаю там каждый свой гребаный день, когда ты не со мной.       Лютик расстегивает его рубашку и едва не обжигается о его кожу.       — Я люблю тебя, Геральт.       Его слова по вкусу как самая страшная трагедия, о которой когда-либо слышал Геральт.       И он шепчет:       — Я уничтожу тебя.       Лютик улыбается и подается вперед, утыкаясь лбом в место между шеей и плечом. Геральт горячий, обжигающе-горячий, и Лютик умирает с каждым неровным выдохом. С каждой секундой. Он чувствует, как разрушается собственная жизнь под руками Геральта.       Лютик просит:       — Уничтожь.       И шумно выдыхает перед тем, как Геральт его целует. Лютику кажется, что он теряет даже себя.       Он перестает воспринимать даже себя, когда Геральт наваливается на него весом своего тела. Он чувствует только его. Голос, запах, рычание, вкус. Его тело горячее и напряженное, и Лютик исследует его так, будто это последнее, что у него останется от Геральта. Мышечная память его тела.       Кровать скрипит под ними, запоминая каждое их движение. Геральт взмокший и тяжело дышащий. Даже когда он шире разводит его ноги, пристраивается меж ними — он все еще шепчет извинения. Лютик не в силах ответить. Он только бездумно мотает головой, шарит руками по покрывалу и Геральту. Он задыхается, он ничего не видит, только чувствует. Геральт и его тело. Его дыхание.       Лютику казалось, что его сжигали заживо.       Что бы Геральт ни хотел сказать этими касаниями, что бы он ни вкладывал в каждый свой жест — Лютику с трудом удавалось за ним уследить.       Геральт прижимает его к себе ближе, теснее, кусает и оставляет синяки. Сжимает в своих руках, прижимает так тесно, что Лютику кажется, что у них одно сердце на двоих. Одно дыхание на двоих.       Лихорадочное «прости» так и виснет в воздухе, застревает меж влажными поцелуями и горячими выдохами.       Геральт сжимает его в руках так сильно, будто боится, что по утру он исчезнет. Что его снова больше не будет.       Лютик не чувствует собственного тела. Его руки только с трудом нащупывают тело Геральта, и он судорожно вдыхает его запах.       — Ты вернешься?       Вопрос, на которого нет ответа.       Но Лютик все-таки его находит:       — Я и не уходил, Геральт.       Геральту так и не удается понять, что он имел в виду. Что он хотел этим сказать.       Засыпает он со страхом того, что Лютик все-таки уйдет. Не вернется.       Исчезнет по утру.       Будто бы его и не было никогда.       Лютик засыпает с чувством полного обезвоживания.       Он снова делает это.       Отдает себя Геральту без остатка.       Это странно, ведь Геральт для Лютика — вся жизнь, а Лютик для Геральта — лишь эпизод, но…       Но.       В Лютике Геральта — лишь часть, но в Геральте — все существо Лютика.       Всю пустоту в нем он восполняет собой.       Геральт узнал это за годы отсутствия.       Они оба простужены.       И оба едва не теряют сознание, когда их веки закрываются.       Поутру Геральт ощущает, что место рядом — холодное. Он открывает глаза, смотря в потолок. Его сердце едва не останавливается. Он думает, что это был бред, сон, фантасмагория. Вранье. Он перепил. В последнее время — он всегда перепивает.       Но потом слышит несколько аккордов. Он поворачивает голову и видит Лютика. Он одет во что-то похожее на трагедию       его пальцы терзают струны       (или струны — пальцы)       и его взгляд       наконец       находит глаза Геральта.       И вместо испуга Лютик улыбается.       (так, как это было всегда, как это должно быть — упорядоченность, правильность)       К черту ссоры, расставания, паузы в несколько лет. К черту всех твои будущих бывших и новых любовей. К черту меня. К черту тебя.       лишь бы жизнь прожить       в объятьях твоего красного шелка.