Посыпая пеплом крылья

      Нефилимов среди людей много.       Когда-то их считали аристократами: атлетический размах плеч, длинные филигранные пальцы, худоба, но непременно румяный, здоровый оттенок лица, гипнотический блеск глаз — внешность, близкая к человеческому пониманию совершенства, давала людям повод для восхваления полукровок. Потомки ангелов выразительны, улыбчивы и непременно добры как друг к другу, так и к людям; они считают их за равных, несмотря на черноту некоторых человеческих сердец. Кто-то убеждён, что нефилимов на землю послал Бог, чтобы наставить на путь истинный человеческий род; кто-то и сейчас считает, что они созданы, чтобы управлять людьми, но сами нефилимы не выделяются ничем, кроме внешности, которая всегда соответствовала их благодати. И, конечно же, крыльями, расстилающимися за спиной.       Мамины рассказы остались в детстве. Шигео за семнадцать лет так и не встретил ни одного настоящего.       Долгое время нефилимов было легко узнать, благодаря тем самым крыльям — торжественным, источающим мягкий свет; мысль, что он родился не в то время, частенько закрадывается в голову Шигео. Нет смысла кого-либо осуждать, и всё-таки иногда обида за мальчишескую мечту больно колет сердце. Люди — подражатели, не могут жить, не переняв у природы манеры, им не свойственные. Люди хотели летать по-настоящему, хотели быть красивыми, как дети ангелов, и своё ослеплённое стремление к прекрасному вложили в прогресс: современная медицина позволяет любому желающему украсить спину парой оперённых крыльев на манер птичьих или, что гораздо привлекательней для любого дотошного до правдоподобности эстета, ангельских.       По городу снуёт толпа — смешение «пернатых» и людей, не собравших достаточно денег или же пренебрегающих трендами. Угадать, не затерялся ли в скоплении народа настоящий нефилим, хоть их и, как сообщается в новостях, около двух миллиардов, с каждым годом становится всё труднее. Люди в своём подражательстве не успокоятся, пока не добьются стопроцентного сходства.       Шигео считал, что своего нефилима нашёл. Увидел его в хорошенькой девочке с ясными серыми глазами, упорным взглядом и аккуратными, подвязанными за спиной угольными крыльями, и был уверен: не ошибся. Пока однажды не предложил Цубоми-чан подстраховать её, пока она взмахивает крыльями, эсперскими силами — ему не терпелось взглянуть на настоящий полёт. Цубоми, будучи уже четырнадцатилетней невероятно складной девушкой, засмеялась и посмотрела на него мягко, как обычно смотрят на наивных простаков.       — Моб, — произнесла она с интонацией, с которой могла бы назвать его глупым. — Они ненастоящие.       Со временем крылья для людей перестали быть лишь приятным украшением. Их наделили функциональностью, как у птиц, и тогда Шигео перестал пытаться. Признаться, он не уверен, не изжили ли люди детей ангелов. Ему лишь хотелось узнать их ближе. Понять, зачем всё-таки ангелы оставили своих потомков среди людей.       — Мобу, — тихий шуршащий голос доносится до слуха, и Шигео поднимает голову, отрывая невидящий взгляд от исписанного тетрадного листа. Находит улыбку и слегка нахмуренный взгляд. — Ты сегодня долго. Много задали?       Наставник выгибает бровь, кивая на домашнюю работу парня; Шигео вспоминает, что после изгнания слабого духа остался в офисе, спросив разрешения. Ему казалось, дома процесс затянется на несколько часов, но в тишине, нарушаемой разве что стрёкотом минутной стрелки на часах, мысли и вовсе рассыпаются бисером по черепной коробке.       — Нет, — сообразив, чем занят, сухо отвечает Шигео. Он коротко вздыхает, переворачивая страницу и дописывая предложение под внимательным взглядом наставника. — Только сочинение…       Несколько секунд они молчат. Шигео чувствует, как глаза пробегаются по строкам, читая наискосок, и ждёт, что ему укажут на ошибку, но вместо этого раздаётся смешок. Вернув глаза к чужому лицу, парень обнаруживает плохо сдерживаемую улыбку на губах наставника.       — Я не смеюсь, — поспешно оправдывается мужчина, отмахиваясь от немого вопроса. — Чай… не в то горло попал. Так ты не знаешь, почему нефилимы отказались от рая?       Шигео, встревоженный словами наставника, осторожно качает головой. Он никогда не думал, что поговорить об этом стоит именно с ним. Хотя сейчас, думая об этом, Шигео удивляется сам себе: а с кем, если не с Рейген-шишо? Мужчина придвигает низкий стул без спинки и садится напротив, складывая ногу на ногу. Быстро, с угловатой изящностью, которая прежде укрывалась от внимания парня. Наставник невозмутимо откашливается, доигрывая роль потерпевшего от глотка чая.       — Всё проще, чем ты думаешь, — уголки губ дёргаются в неуловимой улыбке. В до сих пор тусклых глазах блестит что-то, вот только Шигео трудно разобрать эмоцию: ему лишь кажется, настроение в комнате меняется. — Их ни к чему не обязывали. Был Бог и он сказал: я закрываю рай. Люди, очарованные ангелами, однажды (ох, тебе ведь семнадцать, верно? могу говорить откровенно) совратили их. Бог, как, знаешь ли, всякий отец, не понимал, как принять поступок своих детей и как относиться к полукровкам…       Шигео ловит себя на задержанном вдохе. Голос наставника, вместо того чтобы, как и всегда, доносить мысль стремительно и врезаться в слух, течёт плавно, мерно обволакивая. Шигео слушает и против воли читает по губам.       — …и всё-таки ангелов он считал послушными. Своими «правильными» детьми. Посчитал, что в нефилимах ангельского больше, чем людского, и протянул им руку: предложил спокойную вечную жизнь. А наши… кхм, — наставник осекается, заполняя паузу глотком остывшего чая, торопится затолкнуть слова в образовавшуюся пустоту повествования. — Нефилимы отказались в пользу людей. Сказали: Отец, они ожесточатся, если их наказать. Оставим их — они падут.       Мужчина касается кончиками пальцев собственных губ. Собирает с уголков влагу, будто раздумывает, стоит ли продолжать и не зашёл ли он слишком далеко. И, возможно, в выражении лица Шигео наставник находит что-то, заставляющее его договорить.       — Догадываешься, м? — он неожиданно расплывается в широкой улыбке, точно парень осчастливил его своим любопытством. И тут же качает головой, пытаясь удержать эмоции в себе. — Нет, ты всё ещё плох в чтении атмосферы. Нефилимы пообещали быть рядом с людьми. Они не хотели переучивать их, напоминать им о Боге, или чем там в начале времён занимались ангелы. Они понимали людей лучше, чем те, кто смотрит на них свысока. И знали, что…       Улыбка, тусклая, светлая до сжимающегося сердца, обрамляет губы.       На долю секунды, пока Шигео моргает, комната затопляется солнцем. За окном сырость и темнота.       — …всё, что людям нужно, это поддержка. — Мужчине самому кажется, будто закончить на этом будет излишне высокопарно, и потому спешит заговорить пафос. — Одобрение, похвала, нежность. Материнская, дружеская… — уголки губ чуть вздрагивают, а взгляд остаётся чистым, без примесей. — От любовников. Объяснение простых вещей. Помощь. Словом, то, что помогает людям помнить, что значит быть… хорошим человеком.       «То, о чём вы напоминаете мне ежедневно» — звучит в забитой бесформенной ватой голове. Наблюдать, как наставник встаёт, одёргивая слегка примятую ткань брюк, и оборачивается к нему спиной, отчего-то больно. За рёбрами тянет, выкручивает, словно внутри спрятан ответ на невысказанный вопрос, но Шигео не может его нащупать.       — Людям нужна взаимная любовь, — негромко вторит реплике Шигео, когда перед глазами встаёт замыленный образ матери, пересказывающей чьи-то слова. Наставник слышит его, примирительно кивая.       — Можно и так сказать.       Мужчина замирает, положив руку на обивку кресла. Повешенный пиджак сжимают пальцы, ещё секунду назад желавшие стянуть его с кожаной спинки. Отчего он сегодня столь плавный? Будто задумчивый, столкнувшийся с мыслями, от которых привык бежать, и растерявшийся перед ними, хотя всегда искусно контролирует себя на публике. Соломенные волосы обретают холодный блёклый оттенок в свете офисных ламп, вот только Шигео помнит, как они, песочные, объятые закатным солнцем, сотворяют ореол, выверенной окантовкой огибающий лоб. Плечи, обтянутые кипенно-белой рубашкой, ломающей вытянутый силуэт складками, кажутся узкими, сжатыми из-за внутреннего напряжения. Лопатки, поясница, линия брюк. Взгляд возвращается к спрятанным за приспущенными ресницами глазам. В них отражается свет, и Шигео необдуманно подаётся вперёд, желая рассмотреть лучше.       Ему мерещатся угольные, обожжённые перья. Словно призраки, два крыла расправляются за спиной наставника; в нос ударяет запах гари, до рези в глазах горький. Перья, от махового до пуха на стыке со спиной, мерно тлеют, осыпаясь пеплом, точно зажжённая сигарета, извечно зажатая меж пальцами мужчины, который привык прятать фильтр за губами, растянутыми в формальной улыбке. Массивные крылья, которым не хватило бы места в стенах кабинета, сгорают, оставляя после себя лишь фантомный привкус копоти и боль, раскраивающую надвое грудину.       — Почему?.. — осипший голос точно звучит со стороны. Шигео не сразу находит себя, опрокинувшего стул, вскочившего на ноги и окаменевшего за спиной наставника. За висками роятся и жужжат с сотню вопросов, сердце, испуганное собственной наивностью и невнимательностью, ругает себя и стучится о костяную клетку, будто это что-то исправит. Глупо спрашивать, почему Рейген не объяснился раньше, бессмысленно выяснять, почему силы, всегда успокаивающиеся благодаря мужскому голосу, не подсказали былой образ нефилима. Шигео, протянув руку к чужим лопаткам, смачивает пустыню, засыпавшую горло. — Почему… Что стало с вашими крыльями?       Мужчина колеблется. Поворачивается с трудом, но лишь в пол-оборота, не решаясь полностью скрывать спину от парня, жадно выпытывающего из чуть сощуренных глаз правдивые мысли.       — Любить людей бывает больно, — стеснённо пожимает плечами Рейген, и в его жесте есть что-то виноватое, будто он сожалеет, что Шигео приходится видеть его таким, неправильным, лишённым того, что мальчишка мечтал увидеть вживую. Улыбается неровно. Ткань ненавязчиво шуршит, когда он касается пальцами уха, в смущении потирая мочку. — Я не дорассказал тебе. Бог не хотел отпускать нефилимов так просто. Когда дети выходят из-под контроля, родители пытаются им пригрозить. Бог подумал, если… — дрожащий выдох высвобождается из лёгких мужчины. Рейген медленно опускается на кресло, а Шигео, чьи кончики пальцев успели скользнуть по холодной ткани, одёргивает руку. Ему в ответ улыбаются, маскируя не унимающуюся тяжесть. — Если усложнить нефилимам задачу, они откажутся. Сказал: стоит человеку пренебречь вашими чувствами, вы лишитесь крыльев. Он не проклинал нас — какой отец проклянёт своего ребёнка? Просто знал, какими могут быть люди.       Рейген говорит о Боге, как люди говорят о давних знакомых. Как о чём-то живом и легко достижимом, предсказуемом. Человечном. Шигео вновь протягивает руки — на этот раз обе, огибает ладонями лицо мужчины, прося его поднять голову и посмотреть прямо. Шигео нужно знать.       — Ваши крылья отобрали?       У Шигео дрожат пальцы, у Рейгена — темнота зрачков.       — Нет, Мобу, — примирительно качает головой Рейген, сжимает, не давя, сухими пальцами запястья парня. Он опускает глаза, и Шигео невыносимо от мысли, что мужчина может чувствовать себя неправильным. Шёпот доносится до слуха с опозданием: — Я вырвал их сам.       Его лицо отстраняется, ускользая из ослабевших рук. Рейген откидывается на спинку, бесцельно разглядывая молнию на спортивной куртке Шигео, а тот, пренебрегая кислородом, страшится пошевелиться.       — Не то чтобы… Кхм, я не мог допустить, чтобы они прогнили. Не сказать, что это чья-то вина. Нефилимы, знаешь… вполне себе люди. И из-за разбитого сердца мы страдаем не больше вашего, — вновь та же улыбка: ободряющая и обнадёживающая, будто всё в порядке. Будто он в состоянии справиться сам и ему никто не обязан помогать. До чего же Рейген упрям в своей привычке врать и верить в собственную ложь, игнорируя перманентно стегаемую старыми шрамами спину.       Шигео решительно движется вперёд, уперев руку в обивку рядом с головой мужчины. Пальцы нетерпеливо сжимают манжет чужой рубашки, прощупывают пульс. Он не отпустит.       Всё, что у Шигео есть, — это несколько лет, проведённые рядом с человеком, забывшим, насколько ярко умеет сиять. В памяти калейдоскопом сменяют друг друга обрывки, сцены, поделённые на двоих, слова, записанные точно на фонящий диктофон, важные и необходимые, без которых ему было бы в разы тяжелее принять самого себя.       Всё, чем Шигео руководствуется, сосредоточено в сердечном ритме, отстукивающим марш под крепкими пальцами.       — Они причиняют вам боль? — выдох оседает на рубцеватой коже, близко к губам. Шигео бегает глазами от зрачка к зрачку, попеременно ища в сузившейся ореховой радужке понимание и искренность. Он надеется, Рейген не захочет сбегать.       Мужчина не прячет глаз. Не зажимается, не ведёт плечом в попытке сбросить лишнее внимание — вместо этого принимает взгляд. Припечатанный к стенке, и всё-таки добровольно сдающий оборону.       — Нет, — быстро и до одури честно. — Больше нет.       Руки сгребают мужчину в объятия, прижимая его голову к груди, порывисто, поддавшись чувствам, набирающим вибрацию в теле, искрящуюся короткими электрическими разрядами на кончиках пальцев. Шигео жмурится с силой и отрешённо замечает, что собственное сердце бьётся архаично, — опалённое оперенье, он верит, можно спасти.       — Я, — голос не слушается, путается в чуть вьющихся на макушке пшеничных волосах, — верну вам крылья.       Не обещание и не клятва — лишь вера в себя, взращённая благодаря необходимой поддержке.       — Конечно, Мобу, — нос Рейгена скользит по синтетике. Шигео чувствует, как губы мужчины, дрогнув, расплываются в счастливой, переполненной гордостью за своего человека улыбке. Шёпот тонет в шорохе ткани: — Ты можешь всё.