Старые воспоминания

      Империалист сидел в своём кресле, к которому уже сумел привыкнуть за всё то время прибывания в доме внука. Это конечно не царские мягкие подушки, где ты словно на облаках и подниматься нет желания, да тем более, смысла. Всё своё время он проводил здесь, рассматривая изредко голубое небо в окне… Увы, большинство дней небосвод затянут серыми тучами, солнца не видать, поэтому бывший Император ценил все те минутки тишины, когда игривые лучи касаются ног и пола.       Но пора вспомнить, что живёт он здесь уже не один! Нет, не прислуга, а внук весело прибежал к нему и облокотился сзади о спинку кресла, улыбаясь до ушей, «хоть завязочки пришей.       — Привет, Деда. — ласково произнёс горячо любимый Империей внук, поглаживая старую голову русского.       — О, дорогой мой внук… Хах, здравствуй. Что-то тебе потребовалось? — Взгляд одного глаза пал на счастливое лицо России… На удивление, они с Империей были похожи намного больше, чем с краснолицым батенькой.       — Да так… Скучно стало, да и ты тут один сидишь. Хотя бы раз подошёл к отцу?       Поёжившись, взгляд пал вниз и стал опечаленным. — Никак нет, м… — и тут же сменился на строгий, от чего рука крепко сжала трость. — И не желаю, если честно. Считаю, что это как-никак, а взаимно. Не нужен я ему стал давно. —       — Вы как два ребенка, ей богу… Но, хэй, дедуль. — Россия, помявшись от неловкости, обхватил дедушку в объятия, на что получил взаимность. — Вряд ли Всё именно так, как ты думаешь. Если честно, мы никогда о тебе не расспрашивали, так как строгий взгляд отца — и всё желание отпадает обращаться к нему. Как-то даже сказал, что у нас не дедушка, а бабушка. И… Даже имея столько детей, он всегда выглядел таким одиноким. Мне кажется Вам стоит поговорить.        РИ тут же широко усмехнулся, даже рассмеявшись на пару секунд.       — Вот же ж, а! Бабушка… Наталия Романова? Или может. «Надюша»? Тц… — Империя закатил глаза и вдруг. резко раскрыл их, усмехаясь. — А ты знал, что отец твой носил платья? *       Глаза России тут же широко раскрылись. — Отец? Платья? Да ну, что за бред… Я думал его из формы не вытащишь.        От старого снова послышался смех и тот медленно выпустил его из своих крепких объятий. — Миш, пожалуйста, встань и подойди к вот той половице. — Николай, а точнее, наш дорогой РИ, указал тростью перед собой.        Россия, недоумевая, исполнил «приказ» дедушки. — Ээ. Эта?       — Именно, теперь подними её.       Россия, слегка покряхтев, поднял старую половицу дома, где показался… Старый льняной мешок. — Ну ты и закладчик, дедуль.       — Всё когда-то приходится прятать, пожалуйста, дай мне это. — РИ протянул руку и Росс, уже чихающий от пыли, отдал ему мешок. Николай тут же стянул грязный старый мешок и кинул в сторону, обращаясь к тому, что было содержимым. — Воот и она… Столько драгоценных дней, столько памяти… —       Росс подошёл к дедушке и покашлял. — Что это?       — Самая бесценная вещь… — в руках Империалист держал белоснежную и потертую временем шкатулку. Стоит подметить, выглядела богатой, как и чтило бывшему царю. — В ней я храню всё… — Николай нежно, с особой любовью проводит белесыми перчатками по золотой обделке его драгоценной вещи и намеревается открыть, как в комнате слышится громкий и очень знакомый всем голос.       --.Так вот где ты её прятал. — в комнату вошёл Союз, от чего Империя соответственно напрягся и даже не поднял взгляд на него, прикрывая шкатулку. Союз, стоящий за спиной кресла отца у двери слабо нахмурился.       --.А ты видимо искал? —       Россия чувствовал сильное напряжение между этими двумя.       Союз сложил руки за спиной и отвёл взор в сторону. — Право, я был уверен, что таких закладок по дому у тебя прудь пруди.       На пару секунд повисла тишина. И её расторг Николай, поглядев на внука.       — Нет, не много… Может… — Он делает паузу и смотрит назад на Союза. — ты желаешь присоединиться? — Совет молча присел рядом с тем на диван возле, изменив лицо на более спокойное, на что рос улыбнулся и благодатно выдохнул.       РИ оглядел дорогих близких и медленно раскрыл пахнущую приятной древностью, свечками и паленным деревом шкатулку. Наполнена была… на первый взгляд, безделушками, но все те письма, связанные в ленты, лепестки иссохшей розы, мелкие монеты того времени и черно-белые фотографии грели сердце старого Николая как ничто другое. Он сохранил даже ту самую шкатулку любимой дочери Анастасии. Музыка играла уже не так громко из-за расстроенного механизма, но девушка с принцем продолжали крутиться так же чётко, как и столетие назад. Империалист нежно касается фотографий и вынимает одну из них, где Союз, стоя в платье рядом с РИ, недовольно куксился. У России вырвался смешок… Но взгляд СССР быстро заставил Мишку его «проглотить».       — Боже, ты решил сохранить именно их… Отличная месть, отец. —       — А мне дедушка сказал, что ты платья не любил носить… — сдержался от громкого смеха Россия изо всех сил, потому, когда Империя обратился к Союзу, внук быстро сфоткал на телефон фотографию и, извинившись, удалился из комнаты.       — Ах, да ладно тебе! Тут есть и фотографии, где ты уже взрослый. Вернее, говорил так… Хаах, такая память. — РИ достал ещё две фотографии, где Союз стоял в пилотке моряка на фоне ярких парусных кораблей (Конечно, к сожалению, фото черно-белого типа этого не передаст, но в памяти Империи всё помнилось ещё лучше), а на второй — играл в войнушки с другими крестьянскими ребятами, точно Петр I с «потешными " полками. Дедушка… явно растрогался от данных воспоминаний и фотографий, он медленно поплыл в счастливой улыбке. — как сейчас помню…        Союз же только отвёл взгляд в сторону, слегка поникая во взгляде. — Хах… славное было время. —       Российская Империя впала в печальное молчание, начиная перебирать остальные фотографии. Не показывал их сыну, не комментировал, он лишь… грустно качал головой, сдерживая поток эмоций, который бы придал стыд при родном сыне, но кому-то стало слишком плевать… Чужое сердце оттаяло от воспоминаний о былых временах. «Вам надо поговорить» — слова, чья правда была всегда и есть. Им это было необходимо. --… Сын, прошу прости меня… — с хриплым, явно пытающимся сдержать слезы голосом, поглядел на него единственным красноватым глазом, поджимая брови.       Сердце «убийцы» дрогнуло… родная душа была перед ним, и надо сказать, что после всего, что было, всей этой данной любви, он не мог злиться на отца. Обоим было тяжело, хоть и Союз показывал это намного черствее… Он осторожно приобнимает Империю, прижимая к своему старому военному пальто, греющее теплотой, и прикрыл глаза.       Растрогавшийся Империалист ткнулся в пальто сына, шмыгая носом, словно ребёнок здесь Он, а не Союз. Он срывается на эмоции скуки, которые так долго внутри него скрывал за толстым слоем обиды. Шкатулка медленно падает на пол, рассыпая все ценности по комнате, но те безделушки уже были не важны, не важны столь, как, главная ценность перед ним. Тот, кого он крепко сжимает в объятиях, боясь вновь потерять, как в тот отчаянный день его лоб красился красной, вовсе, к сожалению, не краской.       --… всё хорошо. мы рядом. -