falso

У Нади в каждом жесте, слове, шаге и даже осуждающем взгляде жажда бунта. Вырваться бы из клетки, к тому же, отнюдь не золотой. Какими потерями — не столь важно. Лишь бы забыли закрыть дверцу однажды, лишь бы ускользнуть. Надя ищет себя — находит Гузмана. Чувствует — без надменного снаружи, но вроде как правильного внутри мальчика ей дышится через силу. Он подходит под ее стандарты, пусть никто и не поймет, каким таким образом. Остатки выбитых на коже правил напоминают: не в этой жизни. В этой вселенной мужа ей выберут родители, и едва ли спросят ее мнение. Наде вдохи-выдохи даются с трудом, профессионализм реаниматоров — единственное, что еще может помочь. Лукрецию же — даже живая вода не спасет. Лу не привыкла проигрывать. Кровь дипломатов по венам определяет манеру поведения так невесомо, что мисс Акапулько и не замечает, как естественно выпрямляются утюжком вечно кудрявые локоны, как не дрожит голос фальшивыми словами о незначительности самого нужного человека, как ровными шагами шпильки отбивают четкий ритм в голове. Лу привыкла делать вид, что все происходящее с ней изначально задумывалось именно так. Законы элитного общества на ее запястье навечно. Тату-мастер постарался на славу, отработал сполна гонорар. Азы словно мантра: не вручать козыри никому, тем более ушедшим по своей воле. Эпицентром этой злосчастной войны Гузман становиться совсем не планировал. Казалось, ты из тех, кто имеет все необходимое и даже больше. Твоя девушка — лучшая из лучших, стерва, каких поискать, и это норма. Ее характер так идеально вписывается в общую картину — ты не выбираешь, в какой среде родиться. Выбираешь, кем стать. Только Гузману выбор делать не пришлось. Единственное, что он знает наверняка: этот мир не его и не о нем. Жизнь биологических родителей оборвалась отнюдь не благородной болезнью — стандартный передоз. Пиджаком из плотной ткани и красным на лацканах вписывается в элиту внешне — никак не внутренне. Он не чувствует себя на своем месте, не понимает, кто отражается в зеркале, не ощущает себя одним целым с навороченным смартфоном и лимузинами на подъездной дорожке. Милый мальчик не поспевает за ритмом жизни высшего общества сколько себя помнит: и здесь тоже опоздал, лет так на десять. Гузман вечно опаздывает. Время неохотно замедляет бег, лишь когда двери Лас-Энчинас без особого энтузиазма впускают ее. Такую правильную и осуждающую. Такую раздражающую и, к удивлению, странно манящую видимой твердостью своих принципов. У нее за спиной нет родителей-миллионеров, и эта стипендия ей слишком важна. Надя ходит по струнке, даже хиджаб соглашается снять. Гузмана почти потряхивает от ее высокомерного и всезнающего взгляда. Где-то на подсознательном уровне он чувствует: с бедуинкой что-то не так, слишком все просто, только доказать не может, никаких признаков. Надя, кажется, единственная среди его ровесников знает себе цену. Надя недосягаема для насквозь испорченного мальчика, и только в этой недоступности вся ее ценность. Смеется искренне, без присущей Лу напыщенности, боязливо озирается на бассейн позади и всерьез допускает в своем уме мысль, что милый мальчик ее решится отпустить. Гузмана веселит и, по-своему, даже умиляет ее наивность. Наследник многомиллионной строительной компании ловит себя на том, что прежде похожих на нее не встречал. Готовая пойти на многое ради баллов, она в состоянии оспорить первенство Лукреции и в классе, и в его жизни. Главный козырь уверовавшей в Аллаха — человечность. Ее безупречный образ начинает крошиться еще на старте, когда примерная дочка, во всеуслышание заявлявшая прежде о нерушимости своих идеалов, предлагает ему себя, вот так просто, без предисловий. Гузман ее осаждает, примерив образ джентльмена, и, кажется, не осуждает. По крайней мере, на первый взгляд. Всему виной наркотики. Плевать, что наркотики, равно как и алкоголь, лишь приоткрывают завесу реальной личности и уж точно не придумывают того, чего нет. Ревность Лу выглядит нелепо, и молнии из глаз в его сторону явно не обоснованны и не к месту: он же никогда не обещал ей ни маловероятного долго и счастливо, ни рая в шалаше. Гузман вообще не романтик. Надя, верная, как никогда, своим моральным ценностям, предъявляет ему претензии за пари, о котором острый язычок Лукреции никак не мог умолчать, а щеку Гузмана потом нещадно саднит: пешки не вправе выставлять королеве счета, тем более — ставить под сомнение святость. У Нади высокие требования, до ее планки нелегко достать, и Гузману приходится постараться, чтобы заслужить хотя бы звание «друг». Он изучает ее систему координат, примеряет на себя и старается привыкнуть. Плевать, что смотрится, как качественная, но все же подделка, а на этикетке в названии бренда отсутствует непроизносимый символ. Неважно, что это тоже не о нем. Единственные люди, которым под силу было бы ответить на вопросы, помочь ему себя понять, оставили этот мир задолго до того, как его стали волновать реалии бытия, но Гузман упрям, он хочет знать, какой могла быть его альтернативная вселенная, и Надя — самый короткий, пусть и тернистый, путь к цели. Вот только Наде не нужен Гузман в своем естественном облике. Она слишком привыкла делить мир на черное и белое, в ее онтологии не существует промежуточных значений. Она все еще верит в сказки, и настоящий Гузман на прекрасного принца не тянет — катастрофически много изъянов, не поймут. Надя лепит из него идеал. Наследник миллионов рад ее объятиям, пусть и подчеркнуто-дружеским, в уме вырисовывая галочку рядом с одним из пунктов. Порой слишком утомительно играть не свою роль, но легких путей Гузман не приемлет, не принимает. Он уверен, Надя того стоит, ведь ее симпатия заставляет сердце биться неровно. Наверное, любовь? Честная до кончиков ногтей, она не оправдывает его ожиданий: зачитывает вслух то, что когда-то для Марины Нуньер едва не стало приговором, хотя вправе промолчать, вправе выдумать другую правду в эту минуту. Надя прячет глаза, узнав о статусе его сестры. Марина теряет подругу, Надя — галочки в его списках. И Надя не виновата, отнюдь. Он сам возвел ее на этот пьедестал. — Не знаю, зачем я общаюсь с такими. — С такими? — Ты поспорил на меня, у твоей сестры ВИЧ… В моей семье нет таких проблем. Она смотрит свысока, ее небрежные слова колят больно, а рана долго не затягивается, будто стрелу выпустили отравленную. Милый мальчик стреляет в ответ, но легче не становится. У резкой Лу внезапно реальное преимущество — та хотя бы в лицо осуждает, Надя так не умеет, Надя лишь опускает глаза и молчит, не смеет сказать Марине лично, какие мысли в её головке на самом деле. Надя ведет себя так, будто лишь ей известна истина. Едва ли. — Ты в курсе, что твой брат продает наркоту и отсасывает у парней? Хорошего дня. Наушники в ушах, и лбом в стол. Гузман хочет исчезнуть: до сих пор чувствует свою вину, что не уберег Марину в ее четырнадцать, что позволил этому уроду приблизиться к сестре. С тех пор он не выносит стипендиатов. Надя в коротком списке исключений из одного имени. Надолго ли, он не знает. Кудрявые локоны покачиваются в такт движениям хозяйки, которая до зубного скрежета раздражает своим неконтролируемым желанием поддержать, в его глазах эта забота так и сверкает фальшью, он отказывается признавать, что скучает по ее чуть наигранному смеху, скучает по ним. По себе, в конце концов. Нестандартно-милый цветочный принт на платье скрывает, как бешено стучит в груди и как адски щемит на вдохе, Лу скучает по нему до скачущих по дому нервов, с трудом сдерживает крик. Ей хочется схватить его за плечи и хлестать по щекам, что есть силы, сорвать голос до больного хрипа, лишь бы он ее, наконец, услышал. Лу ненавидит эти пустые зеркала. — Ты понимаешь меня лучше всех, а я тебя. Мы команда, помнишь? Лу внимательно всматривается в родное лицо и вслед за виновато-смущенным взглядом Гузмана понимает: он помнит. Помнит, как сбегали вместе от надоедливых гувернанток, как забирались на крышу его дома, как прощались под бесчувственное объявление посадки на ее рейс до Абу-Даби года четыре назад, как сжимались руки вокруг ее запястий при встрече спустя пару лет. Помнит их. В ее головке знаний больше, чем в десятке таких, как Надя, но упорство Гузмана — единственное, чего она не может понять, как ни бьется. Лу знает себе цену, и, кто бы что ни говорил, их «свободные» отношения не длились бы два с лишним года, не чувствуй она отдачи с его стороны. Они были свободны друг от друга лишь на словах. Гузман молчит и не знает, что ей ответить. В глаза не смотрит. Лу до бегающих в голове чертиков скучает по своему милому мальчику, гораздо более улыбчивому и менее правильному, чем принц, слепленный по чьему-угодно подобию, но точно не Гузмана. И мысли, почему он так одержимо цепляется за этот образ, почему держит на расстоянии вытянутой руки, хотя мышечная память выдает, кружатся где-то под потолком ее комнаты, словно вороны, когда за окном рассвет, а сна в теле ни часа. Она не нуждается в безупречном принце на белом коне: кому, как не ей, знать, что идеальность переоценивают. Ей бы обычного на гнедом. И ведь чувствует, он ее тоже ищет. Спасает от мыслей, давящих своей честностью, сообщение в телефоне. Надя извиняется, сухо и кратко, словно не задела за живое. Возможно, переговорила с семейным наркодилером, только урон уже нанесен, и Лу привычно упряма. Руки не прочь придушить Лукрецию, когда брызги из бассейна летят во все стороны, а локоны выпрямляются от воды. Подсознание не разрешает. Лу всегда делала, что хотела, и, хотя Гузман мечтает испепелить ее взглядом, милый мальчик начинает осознавать всю глупость одержимости почти честной и почти правильной до мозга и костей девочки в хиджабе. — Так и знал. Он знает своенравную Лукрецию, как тыльную сторону ладони, и потому совсем не теряется, когда она под предлогом помощи делает попытку утянуть его на дно. Лу моральная составляющая не особо заботит, и Гузман не удивлен. Он скучал по ее уловкам. Лу ведет нечестную игру, она совсем не чиста на руку. Гузман в порядке с этим. — Конечно, ты знал. Знаешь, почему? Ты бессилен. Мы можем встречаться с другими, спать с другими, но ты и я… Мы всегда будем такими, какие мы есть. Он бессилен. Официально. И только перед ней. — Поцелуй меня! — Нет. Она так похожа на русалку, которой априори не стыдно сдаться. И он сдается. Чувствует, как мускулы расслабляются, как дыхание выравнивается. Лу ему улыбается так честно и просто, самоуверенным взглядом впивается в голубые глаза, теряющие серьезность капля за каплей, и в этот момент он любит ее неконтролируемо, и эти чувства и есть правда. Она его сирена. — Поцелуй же! Гузман улыбается ее упрямству, улыбается впервые за день, да и за много дней, искренне. Целует жадно, до металлического привкуса. Он боится, что однажды она перестанет пробиваться к нему сквозь многочисленные стены, что однажды она уйдет после первого произнесенного «уйди», и его ребра сломает. Лу утягивает его за собой под воду. Гузман не против. Вечно невозмутимую и сдержанную, ее всерьез злят идеально положительные герои фильма. Колючая перфекционистка болеет всей душой за самого противоречивого героя и убеждает саму себя вслух, что он не может умереть, ведь это не по закону жанра. Полночь усыпляет девушку в его руках, пока на фоне звучит недосмотренный фильм. Как раньше. В темноте почему-то резко выделяется усталость на ее лице, и Гузман молча обещает потом отчитать ее за бессонные ночи в маниакальном стремлении к идеалу. Она снова его заботит. Как прежде. Будто только вчера их Надя застукала в душевой, будто только вчера они решили ее соблазнить и сбить спесь, будто он еще не испытал нечто похожее на любовь к принципиальной мусульманке. Система координат, присущая родной Лу, занимает пространство вокруг неожиданно и привычно. Примеряет на себя и, сумев, наконец, вдохнуть воздух полной грудью, открывает глаза. Милый мальчик с облегчением осознает, что мысли перестают хаотично летать в голове, что снова все просто, понятно, элементарно. Правильно, как и должно быть. Лу — его константа, его постоянная, она не исчезнет, просто не сможет. Они команда, завтрашние лидеры, с ними и так все ясно заранее. Завтрашние лидеры определенно будут вместе и завтра, и много дней после. Только Гузман хочет быть хорошим, хотя бы на немного, хотя бы на чуть-чуть. У него почти одержимость идеей стать правильным, таким, чтобы Надя поняла, что упускает, чтобы полюбила. Лу же… Лукрецию точно не назовешь примером благородства. Она не подходит. Она не любит правильного Гузмана, ей настоящего подавай. Милая и надежная Лу, со всеми своими десятками по предметам и безупречным знанием нескольких языков, вновь «просто друг». Костяшки белеют — так ожесточенно неуязвимая Лукреция сжимает перила, сохраняя невозмутимое выражение лица в ответ на его улыбку и ее отвратительный до тошноты невинно-розовый хиджаб. Под ребрами что-то болит — нет, не сердце, милая, не сердце — только гордость. Лу делает вид, что верит в эту ложь и в свою нелюбовь. Все честно — они друг другу не обязаны. О том, что даже пересечение параллельных прямых где-то в альтернативной вселенной возможно, и константа однажды сдвинется с мертвой точки, стоит лишь создать условия, он вспоминает слишком поздно. Все открытые двери когда-то захлопнутся. Вечного нет. И когда иллюзорно-вечная Лукреция Монтесинос предпочитает утюжок плойке, неброский макияж боевому раскрасу и безразличие нежности в глазах, Гузман Нуньер чувствует, как внутри все цепенеет. Лу уходит до первого «уйди», держит спину ровно, а глаза в пол не опускает. Птичка вырывается из его грудной клетки, крыльями ломает ребра. Где теперь показательно-благородная Надя с ее никому не нужной высоко поднятой головой — плевать. Переменные не имеют значения без константы. Лу дышать без него не умеет: бронхи спазмированы, а в воздухе ни грамма кислорода. Лу делает вид, что все в порядке. Ненавидит фальшь, в своих мыслях — особенно, но поделать ничего не может. Идеальная Лукреция, лучшая из лучших. Первые места везде — в соревнованиях, олимпиадах и сердцах, иначе никак. Гузман отказывается от бессмысленных планов: не уговаривает отца Нади позволить ей окончить Лас-Энчинас и выиграть глупый приз — стипендию во Флориде, не предлагает ничего взамен, не обещает исчезнуть из ее жизни навечно. Уходит без условий. Отгоняет противное чувство пустоты — тщетно — пространство в груди не заполнить кем-то похожим. Похожих на острую Лу найти не может, мягко-примерные копии Нади повсюду. Преемница Лукреции Борджиа не плачет и вроде даже не страдает, на крыльях ни царапины — глубокие колюще-режущие в горле не видны, а что выдохнуть не может — зато уважение к себе не проиграла этой пустышке. Легче? Врет, что да. Она знает, на что способна и что может выдержать, вот только ее милый мальчик Гузман где-то за пределами выносливости, когда начинает вырываться, что есть силы, из тисков друзей, чтобы разнести все вокруг. Марина мертва. Он снова опоздал. Второй раз за вечер. Сотый раз за жизнь. Контроль эмоций — не самая сильная сторона Гузмана, злость его порабощает, на сетчатку без устали возвращает изображение тела Марины в черном мешке, словно издевается. Глаза пугающе-бездонные, руки маниакально-дрожащие, ноги внезапно-ватные. Гузман гневно сжимает кулаки. И когда в глазах окружающих мелькает страх, и даже обожаемая им Надя с опаской делает пару шагов назад, Лу посылает всех к черту с их благими намерениями. Ходит за ним тенью, лишь бы знать, что он просто дышит. Стоит ему занести бутылку над головой Самуэля, в мгновение встает между, игнорируя дрожь в коленях. Она его не боится. Он ее милый мальчик, не монстр. Лу не выносит даже неживую Марину на каком-то молекулярном уровне за безрассудное предательство родных и друзей, за непрерывное самовозвышение и черный лак на ногтях — слишком явный признак бунтарства, но если цена ее смерти — эта пустота в нужных голубых, Лукреция готова выложить миллионы и со всем хладнокровием рыть руками землю, лишь бы вернуть не-такую-как-все сестру Гузмана с того света на этот. Гузман не знает, на каком из языков ему еще выразиться, чтобы она оставила его в покое, поэтому просто уходит, хотя резкость к ней чуть отдает виной; просто Гузман ненавидит себя, потому что Саму прав, и это он не воспользовался возможностью отговорить сестру сбегать, и ненавидит Лу за то, что ее там не было, чтобы достучаться до его здравого смысла. Только ее хрупкие пальцы отрезвляли, будто лед. Ноги сами несут к краю, и парень понятия не имеет, какие силы на земле не позволили ему потерять равновесие. Земля внизу привлекает отсутствием боли и угрызений совести. Кажется, еще шаг и все кончено, все так просто. Просить о чем-то — ниже достоинства королевы с мексиканскими корнями, под ногами столько разбитых и ненужных сердец, но против всех канонов и стереотипов умоляет спуститься, ведь ей, такой высокомерной и эгоистичной, без него просто не жить. Лукреции плевать, кого он будет любить завтра и кого любил вчера, сколько грубых слов было произнесено и кто виноват в смерти его бестолковой сестры, которой, что уж тут таить, удалось, наверное, в какой-то момент убедить в своей исключительности всех, но не ее. Лу фальшь за версту чует. Мысленно она согласна на все условия и даже на парочку обрядов из черной магии для воскрешения, только бы живой был он. Колени непроизвольно подводят, ноги подкашиваются, железная сеньорита с трудом сохраняет вертикальное положение и стискивает вечно холодными пальцами его шею изо всех сил так, что он совершенно не удивится, если она невзначай пережмет ему обе сонные артерии и даже не заметит. Надменная Лу угрожает его убить собственноручно, выкинь он что-то подобное вновь. Гузман сильно сомневается, что на это ее хватит, не верит угрозам, но идеальная Лукреция цепляется за него так отчаянно, что он заставляет себя дышать. Ребра стонут ментальными переломами, легкие наполняются воздухом с оттенком терпкого парфюма. — Ты всегда рядом. — Где мне еще быть? Завтрашний лидер не видел Надю слишком долго — думает, что это к лучшему. От рациональной мусульманки лишь трафаретные вопросы о его состоянии, ответы на которые и так очевидны. Для Нади это слишком — видеть его таким, Лу же все так же разбивает руки о стены, Лу под силу заставить его улыбаться даже сейчас. И он улыбается, с трудом и дрожью мимических мышц. — Ты мне нужен. — Нет, это ты нужна мне, Лу. Лукреция Монтесинос, названная в честь жестокой интриганки и отравительницы конца 15 — начала 16 веков, не брезговавшей никакими методами, ненавидит свое несоответствие характеру незаконнорожденной дочери Папы — было бы проще жить. Но нет, как назло, и сострадание, и любовь ей не чужды, а душевные терзания милого мальчика причиняют равноценную боль, если не большую. Проще уйти, сделать вид, что не трогает и нет, совсем не любит. Лукреция Монтесинос выдыхает и остается, выдерживая все холодные «уйди», сказанные сгоряча. Когда просматривая книги в библиотеке Лас-Энчинас три месяца спустя, Надя обесценивает любовь Лу, называя ее служением, словно какому-то богу, у Гузмана руки так и тянутся встряхнуть ее за плечи и задать только один вопрос: «Что ты знаешь о любви?». Ему не нужны пальцы на руках, чтобы сосчитать количество ее визитов — она так и не пришла, ни разу, даже на похороны — ее забота и любовь, говорящая правду, только на словах. После очередного кошмара раз за разом неизменно согревали ледяные руки Лу и ее хрипловатый от беспокойного сна голос клишированными словами «я рядом, я с тобой». Хлопает дверь библиотеки, оглушает эхом, Гузман ничего не отвечает девочке без хиджаба, и, найдя глазами Лу, с непроницаемым лицом оценивающую внешний вид Ребе, с запозданием понимает, что стервозный характер дочери дипломатов стократ честнее показного радушия стипендиатки, перестает бороться за иллюзию и возвращается в реальность. Сжигает надоевшую подделку в камине, чтобы наверняка, и уводит свою девушку с вечеринки ее братца немногим раньше экстравагантного появления Нади, о котором наутро оповестит твиттер Ребекки. Под ребрами все еще колет жизнерадостная улыбка Марины на фотографии с траурной лентой, и милому мальчику кажется, что эта резаная рана так и не затянется. Первый день лета навсегда черно-белый, только без белого, и он уже никогда не успеет ее поймать. Он навсегда опоздал к ней. На небе над мегаполисом звезд не разглядеть, но ночь почти так же идеальна, как Лукреция, босиком ступающая по асфальту с туфлями в руках. Гузман жалеет, что не заметил ее раньше, и благодарит небеса, что ее терпения хватило на его глупое упрямство. Луна почти такая же притягательная, как родная Лу, которая, улыбаясь, протягивает ему руку, а после бежит куда-то вперед, сжимая его пальцы в своей ладони, смеется звонко. Наутро она вновь станет Лукрецией Монтесинос, королевой Лас-Энчинас, только без свиты, серьезной дочерью дипломатов, лучшей из лучших, самой-самой, с немалой долей высокомерия будет, как и прежде, вздергивать маленький носик, проплывая на шпильках мимо фальшиво-положительной Нади, и недоумевать, откуда у неизвестной никому Каетаны тысячи подписчиков в инстаграме. Пройдет эта ночь, и вернется порой совершенно невыносимая Лукреция Монтесинос, возмущенно поднимающая руку в ответ на оценку ниже десятки, и не брезгующая почти ничем в борьбе за ненужный приз — вот уж где амбициозность берет верх над здравым смыслом. Награда в виде стипендии в старшую школу во Флориде ей, и правда, не жизненно необходима — если только для галочки. А в борьбе за него самого она уже давно вне конкуренции. Уже давно победила. Это будет утром, это будет завтра. Этой ночью Лу легкой поступью двигается в неизвестном обоим направлении по сверкающему в темноте Мадриду, согревая его ладонь своими ледяными пальцами. Гузман Нуньер никогда не мог угнаться за ритмом жизни высшего общества. В его голове время шло не так спешно, и он не удивлялся, ведь знал точно — среди элиты не его место, его там просто не должно было быть. Так продолжалось, пока не появилась она и не уничтожила эту границу в его голове отчаянным взмахом необразцовых и небелоснежных крыльев. Он заметил ее не сразу — лишь когда ушла без драмы и скандалов, аккуратно прикрыв дверь за собой. И забрала его прежде нежеланный мир невзначай. Гузман Нуньер вечно опаздывал прежде, но этой ночью рядом его Лу, чьи волосы он целует почти невесомо, чьи глаза вдруг важнее всех вселенных и миров. Ты не выбираешь, в какой среде родиться — выбираешь, кем стать. И Гузман свой выбор уже сделал. — Моё место там, где ты. Милый мальчик облегченно выдыхает. Он успел.