Другой

Отчаяние отдается в ушах оглушительным тиканьем часов, отчаяние пахнет хвоей и мандаринами, отчаяние оставляет на языке сладкий привкус дешевых конфет и перемигивается разноцветными огнями новогодней гирлянды. Отчаяние медленно, но неуклонно поглощает Тома. Впивается острыми зубками в душу, высушивает остатки оптимизма, подтачивает силу воли. С каждым новым витком временной петли Тому все труднее вставать. Том раз за разом открывает глаза под оглушительное тиканье часов. Раз за разом проживает несколько предновогодних часов и раз за разом умирает очередной нелепой смертью. По крайней мере, в изобретательности Роберту отказать нельзя. Наверное, Том давно бы опустил руки или сошел с ума, если бы не Другой. Они слишком похожи друг на друга, чтобы оставаться равнодушными. Другой — воплощенное отчаяние, кривое отражение его самого. Другой давно смирился со сложившейся ситуацией и даже не пытается что-то предпринять. Другой — бесконечный источник саркастических комментариев, сопровождающих каждое действие Тома. Тем не менее, Другой никогда не отказывает Тому в помощи, какой бы безумной не казалась очередная попытка покинуть петлю. Со временем Том лучше начинает понимать законы этого места. Петля обрывается со смертью одного из них. Соблюдение тупых праздничных ритуалов растягивает петлю, но в полночь она в любом случае перезагрузится. Содержимое подарков раз от раза меняется. Самоубийство не работает. Убийство, по словам Другого, тоже. — Погоди-ка, то есть ты… — Ты спал и все равно ничего не почувствовал, — устало отзывается Другой. — И вообще, это все твои дурацкие эксперименты. Я бы не решился на такое, если бы не видел накануне, как ты вынес себе мозги. И не говори, что не попытался бы провернуть со мной тоже самое. Он прав, но Том все равно следующие несколько циклов с ним не разговаривает. Потом не выдерживает и вновь начинает размышлять вслух. Другой прикрывает глаза и устало улыбается. Иногда он договаривает за Томом фразы и в такие моменты он как никогда четко осознает, что они лишь вариации одного и того же человека. Почти что клоны. Когда у Тома иссякают идеи, они с Другим говорят о всяком. Это пустая болтовня, чисто чтобы разгрузить мозг. Так, Том узнает, что во вселенной Другого «Матрица» — одиночный фильм, а не трилогия, «Светлячок» продержался целых пять сезонов, а «День сурка» — сериал, а не полнометражка. — Никогда так не жалел, что не осилил сериал до конца, — жалуется Другой. — Может, тогда я бы здесь не застрял. — Не думаю. В таких произведениях выход из петли обеспечивается выполнением трех условий: найти истинную любовь, перестать быть мудаком, набить морду существу, поместившему тебя в петлю. И ни одно из этих условий для нас не выполнимо. Другой ответить не успевает: на него с потолка падает наковальня. Петля перезапускается. К этому разговору они возвращаются только спустя несколько циклов. — Допустим, набить морду Роберту у нас и впрямь не выйдет, — рассуждает Другой, развалившись в кресле. — Жаль, конечно, но ведь остаются другие два варианта. Том сидит на полу, разбирая подарки. Пока попадается только всякая дребедень: мягкие игрушки, свитера и конфеты. Ему требуются долгие несколько секунд, чтобы сообразить, о чем говорит Другой. — Не знаю как ты, а я себя мудаком не считаю, — фыркает он наконец. — Я готов признать, что не все мои поступки можно одобрить с точки зрения общепринятой морали, — весьма уклончиво отвечает Другой. — И я ими не горжусь. — Например? Кроме истории с Иксом. — Клоны, — отвечает Другой после длительного молчания. Том кивает, и в этот момент праздничная елка вспыхивает, как политая бензином. Петля перезапускается. Том открывает глаза под оглушительное тиканье часов. — Пожалуй, ты прав насчет клонов, — произносит он, поворачиваясь на бок. — Я бы с радостью кое-что с ними переиграл. На лице Другого расцветает кривоватая усмешка. — Я тоже, — он задумчиво подпер голову кулаком. — Как ты думаешь, это можно счесть за то, что мы стали лучше в моральном плане? — Признание проблемы — половина ее решения, — улыбается Том. — А еще можно поклясться, что больше так не будем. — Клянусь! — торжественно произносит Другой, спрятав левую руку за спину, и продолжает уже обычным тоном: — Будем считать, этот пункт программы мы выполнили. Что там дальше? — Истинная любовь. С этим пунктом ничего не выйдет без других людей. — Нас двое, — замечает Другой. — Именно это я имел в виду, — раздраженно отвечает Том. Хмурится, при виде идиотской улыбочки, наползающей на лицо Другого (такое выражение лица куда уместнее смотрелось у Роберта). Осознает, какой именно смысл Другой вкладывает в эти слова. — Погоди. Ты же не думаешь… — А что такого? Тут все равно кроме нас никого нет. Том на мгновение представляет эту картину. Он и Другой… Его передергивает. — Неа. Нет. — Даже если это поможет нам выбраться? — Да. Нет. Спроси меня об этом через сотню-другую циклов. Том чувствует, как приливает кровь к щекам и это бесит даже сильнее, чем ехидная ухмылка на лице Другого. Когда он открывает глаза под оглушительное тиканье часов в следующий раз, вся их комната завешана омелой. — Что за?.. — Полагаю, Роберт пытается нам на что-то намекнуть, — Другой от всей души веселится. Кажется, Том впервые видит его настолько живым. — Видел бы ты сейчас свое лицо! — В жопу твоего Роберта, — сквозь зубы цедит Том, вскакивая на ноги. — Он настолько же мой, как и твой, — возражает Другой. Том осматривается. Все подарочные коробки приняли форму сердечек, но кроме них и омелы в комнате ничего не изменилось. Та же елка, те же гирлянды на стенах, но присмотревшись к висящим у камина носкам, Том замечает, что узор на них сменился: место стилизованных оленей заняли целующиеся голубки. При виде этого безобразия Том невольно кривится. — Может, это действительно поможет нам выбраться, — тихо замечает Другой, подходя к Тому со спины. — Может, он просто решил над нами поиздеваться, — парирует Том. Когда петля перезапускается в следующий раз, омела никуда не девается. И в следующий. И в следующий. Они празднуют Новый год как обычно, урывая дополнительные минуты жизни перед неизбежным концом. Они как обычно шутят, обсуждают научные теории и различия их вселенных. Том с содроганием думает о том моменте, когда у них закончатся темы для разговоров. Он знает, что Другой тоже об этом думает. С каждым разом стекла очков Другого блестят все укоризненней. — Странно, что после стольких попыток разорвать петлю, ты отказываешься от столь очевидного метода, — не выдерживает он в конце концов. — Это не… — Том краснеет до кончиков ушей. — Что, если у нас не получится? Между нами все изменится, а мы в случае чего даже разойтись толком не сможем. — Брось, Том, это просто секс. Если не получится, сделаем вид, что ничего не было, и будем ждать возможности набить рожу Роберту. Том невольно улыбается и всматривается в сидящего напротив Другого. Они похожи как братья-близнецы, но все-таки между ними есть отличия. У Другого челка лежит совсем не так, как у Тома, а возле глаз собрались мимические морщинки. У Другого щеки покрыты темной щетиной, зато нет шрама под левым глазом — следа от разбившихся в день Икса очков. Другой — безумно походит на Тома, но все же другой. Открывая рот, Том собирается отказаться, но вместо этого почему-то говорит «да». — Но только в порядке эксперимента, — строго добавляет он и смеется при виде удивления на лице Другого. У них выходит немного неловко, но хорошо. Достаточно хорошо, чтобы у Тома мелькнула мысль, что он не прочь был бы повторить. Они лежат, тесно прижавшись друг другу на слишком узкой для двоих кровати. Тепло чужого тела обволакивает, даря покой. — Ну что, сойдет за акт истинной любви? — криво ухмыляется Том. — Вполне, — поправляет очки Другой. — То, что мы не умерли в процессе уже можно счесть за достижение. Том смеется и притягивает Другого еще ближе. Они смотрят друг другу в глаза, касаются лбами, дышат одним воздухом, они — почти одно целое. И провести вечность вместе — не столь уж печальная перспектива. Скорее наоборот. Часы отсчитывают последние секунды до полуночи. Петля перезапускается.

***

Том открывает глаза в оглушительной тишине. На полу своей лаборатории. Один.