У меня кошмары

      День, казалось, тянулся полгода. Или последние полгода слились в один бесконечный день, который наконец-то перетёк в вечер, и можно выдохнуть. Снять пыльную с улицы одежду, надеть домашние шорты и футболку, взять из холодильника банку колы, разогреть вчерашнюю пасту и расслабленно откинуться уставшей спиной на диван. По-подростковому выпендрёжно вывернуться из-под руки отца, но через секунду тепло улыбнуться и поднырнуть под неё обратно. Пересмотреть диск, оставшийся в плеере с прошлого раза, потому что всем в кои-то веки слишком удобно и хорошо и никому не хочется ни спорить, какой фильм включать, ни вставать и возиться с телеком.       Не было больше у Диасов ни телика, ни плеера, ни оставшихся дисков. Ни дивана, ни пасты, ни колы из холодильника. Ни домашней одежды, ни дома в принципе и ни папы, который, отпахав какую уже смену без выходных и нормированных рабочих дней, с пониманием и сочувствием улыбнётся и потреплет по волосам: «Знаю, у тебя был очень тяжёлый день в школе, сынок. Ты молодец, что так стараешься, я горжусь тобой».       Единственное, что у Диасов осталось, старая машина Кэрен с парой рюкзаков на заднем сиденье, — и та подвела их. Заглохла и намертво встала посреди пустыни, проехав от границы несколько сотен километров. И даже это не могло испортить умиротворённую сонливость вечера, потому что с таким-то днём планка была неплохо снижена, и чтобы чувствовать себя комфортно и безопасно, достаточно было просто видеть друг друга, быть в сознании и не истекать кровью, не быть прикованным к столу наручником, не стоять на прицеле и не отгораживаться от пуль силовым барьером. Иметь возможность глубоко и полной грудью вдохнуть незнакомого воздуха, прежде чем что-то делать.       В Мексике стемнело очень быстро. Дальше вытянутой руки всё сливалось в чёрную дыру, казалось, шагнёшь вперёд — и потеряешься, но прогретый воздух остыть ещё не успел. Даниэль вылез из салона в рыжей толстовке с заправки и уселся на крышу машины, по-турецки скрестив ноги, потому что брата было не видно в лобовое стекло за поднятым капотом. Шон светил в непонятные штуки карманным фонариком и был безумно похож на папу. Ему бы буквально несколько сантиметров в рост, в ширину плеч, умудрённую опытом морщинку между бровей, небрежную трёхнедельную щетину и волосы чуть короче. Шон, делающий что-то, что делал обычно папа, вызывал чувство тотального умиротворения.       — Что скажешь?       — То же, что говорил до того, как открыть капот, — Шон с обречённым вздохом захлопнул крышку и уселся на неё боком, к груди притянув одно колено. Если Даниэль не возвращается в машину, Шон тоже не собирался. Через стекло они насмотрелись бы друг на друга, реши на границе сдаться. Лет пятнадцать тюрьмы, редкие свидания, на которых даже обнять друг друга нельзя: только прижимать к уху телефонную трубку и, протягивая вперёд руку, упираться в бронированное стекло. Даже символично проигрывать эту сцену не хотелось. — Я не особо-то разбираюсь в тачках.       Шон полусонно прислонился виском к крыше машины, в нескольких сантиметрах от ног Даниэля, и тот в поддерживающем жесте на секунду некрепко сжал его плечо. Губы Шона сами собой расплылись в мягкой улыбке.       — Всё было бы проще, будь папа с нами.       Даниэль коротко усмехнулся в голос, и это показалось чем-то совсем естественным, не больным и не вымученным.       — Настолько проще, что, будь папа с нами, мы бы вряд ли ехали в Мексику на маминой старой машине?       Они оба замолчали, но это было не тягостное молчание. Воспоминания о папе больше не подкатывались горьким комком к горлу и не жгли глаза, а вызывали лишь светлую тоску и благодарность. Так шрамы в какой-то момент начинают ассоциироваться не с болью, а с чувством облегчения и покоя, когда страшные раны наконец затянулись и зажили.       — Может, так доедем? Не такая она должна быть и тяжёлая, тем более катится.       — Полторы тысячи километров?       — Не обязательно до папиного дома. Рано или поздно попадётся же автомастерская. Последние метры дотолкаем — скажем, только что заглохли.       Удивительно, насколько быстро оба они повзрослели. Полгода назад Даниэль пищал от восторга, делая искусственную кровь из кукурузного сиропа, а сейчас слёту мог придумать неплохой план, как выкрутиться из ситуации с накрывшимся единственным средством передвижения, никого при этом не угробив, не вызвав лишних вопросов и получив помощь рано или поздно. Шон разобрался, как выживать в этом мире, в шестнадцать. Даниэлю пришлось познать то же самое в десять, и Шон не решился бы дать однозначный ответ, это хорошо или плохо. Неправильно было требовать и ждать от детей того же, что и от взрослых. Дети выматывались быстрее.       — Нет, братишка, твой лимит силы мы на сегодня уже исчерпали.       — Да ты серьёзно, что ли?       Даниэль взвился на крыше от обиды и возмущения, и Шон на секунду даже растерялся. Обычно, позволяя брату отдохнуть и не заниматься делами по дому или снаружи, удавалось добиться его расположения, а не наоборот.       — Чувак, ты последние сутки только и делаешь, что вытаскиваешь откуда-то наши задницы.       — А ты занимался этим предыдущие полгода.       Шон как-то невесело усмехнулся. Стало невыносимо жаль от осознания, что он ничего подобного ни разу не говорил папе, а он это заслужил, он заботился о них гораздо дольше, чем полгода.       Даниэль, видимо, понял это тоже, потому что как-то резко оборвал сам себя и через секунду продолжил гораздо тише и осторожнее.       — Я могу помочь, Шон.       — Я знаю. И ты поможешь. Ты единственный, кто может нам здесь помочь. Но это будет после того, как ты выспишься и восстановишь силы. Уговор?       Даниэль закатил глаза, но спорить не стал, скатился по лобовому стеклу, как с горки, и спрыгнул на землю, отряхивая сзади шорты.       — Уговор. Тогда ложимся спать сейчас.       — Прямо сейчас?       — А план не в этом? Чем быстрее мы поспим, тем быстрее ты успокоишься, и мне можно будет откатить нас до механиков. Я, конечно, тоже безумно рад, что мы уже в Мексике, Шон, но хотелось бы всё-таки увидеть папин дом, а не обживаться посреди пустыни. За Шок-о-Хрустом ходить далековато.       Шон рассмеялся, провожая брата взглядом до заднего сиденья, и даже не нашёлся, чем возразить. А Даниэль взялся за ручку двери, но осёкся и обернулся:       — Ты вперёд или назад?       — Ложись сзади, — тепло улыбнулся Шон, сам сползая с капота.       Ему рост не позволял вытянуть в машине ноги, а Даниэль вполне мог поспать с комфортом. Шон предпочёл занять водительское, потому что, даже если они оба достаточно расслабились и успокоились, это не значит, что потеряли бдительность. Если придётся сваливать, только разлепив глаза, будет лучше, если за рулём будет человек: по машине, поехавшей без водителя, могут со страху и открыть огонь.       Шон заблокировал двери, откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. После многочисленных ночей в парках под открытым небом, на продавленных матрацах заброшенных домов, в палатках и на полу товарных поездов, поспать пусть сидя, но на удобном кресле казалось практически роскошью.       — Доброй ночи, Даниэль, — но в ответ удалось получить только невнятное мычание, потому что супер-волчонок мог храбриться и тянуть то, что не под силу обычным детям, практически до бесконечности, но не перестать от этого нуждаться в отдыхе. Долгом и полноценном отдыхе, который оба они заслужили.       Шон и сам заснул практически мгновенно, потому что уже сейчас чувствовал себя если не дома, то уж точно на его пороге.       Спина затекла и захотелось выйти на воздух размяться ему уже ближе к рассвету, и это было чертовски на руку. Шагни он ночью вперёд в абсолютную черноту и пустоту, история закончилась бы очень быстро, а, не почувствовав опоры под ногой, Шон всё же рефлекторно вцепился в спинку сиденья и глянул вниз.       Машина висела в воздухе метрах в пятидесяти над землёй, и это открытие чертовски хорошо бодрило даже в такую рань, при условии, что в последний раз нормально поспать удалось только несколько дней назад.       Во рту у Шона резко стало сухо, от греха подальше он захлопнул дверцу обратно и вжался в кресло. Несколько секунд он потратил в попытках успокоить сердцебиение: закрывал ладонями лицо, медленно через нос набирал в лёгкие воздуха до неприятного жжения в груди. Только потом решился вывернуться в корпусе и взглянуть на брата. Даниэль спал, провалившись в свой кошмар достаточно глубоко, и при этом не метался и не стонал, переживал свои страхи и боль молча, только тревожно сведя брови и сжав губы. Это тоже оказалось не самым однозначным маркером взросления: раньше, чем к большинству детей, к ним пришло осознание, что крики и жалобы не помогут. Только подавление эмоций и с обычными людьми рано или поздно выливалось во что-то плохое: смолчав четыре раза, на пятый человек может и ударить, а истерики Даниэля не заканчивались в последнее время чем-то не разрушительным вообще никогда.       — Братишка… — безнадёжно простонал Шон едва слышно, искоса глянув в окно.       Первое приходящее на ум решение просто разбудить Даниэля было, конечно, логичным, но в их ситуации вряд ли правильным. Если человека резко вырвать из сновидения, какое-то время он не осознаёт происходящее. Сколько секунд машина, лишившись контроля Даниэля и попав обратно во власть силы тяготения, будет лететь к земле? И успеет ли супер-волчонок сообразить, что происходит, и поймать их в воздухе?       Всё было бы, возможно, чуть проще, не бойся Даниэль высоты, но детали не играли им на руку. Вырвать брата из ночного кошмара, чтобы тут же с головой окунуть в кошмар наяву было чертовски плохой идеей. Страх, помноженный на страх, обнулял оба страха только на уроках математики в третьем классе с плюсами и минусами.       В жизни не всегда задача предполагала решение и единственный правильный ответ.       Шон медленно выдохнул через узкую щёлку губ весь воздух, что у него был, и на всякий случай мысленно поздоровался с папой. Ему сейчас любая помощь была бы весьма кстати.       Он сгруппировался, одним неуклюжим угловатым рывком перешагивая через коробку передач назад. Машина качнулась и накренилась под ним, Шона затошнило, и он быстро опустился на край сиденья, перетаскивая голову брата себе на колени. Даниэль поморщился на столь грубое вторжение в его личное пространство и начал вплывать в сознание. И раньше, чем он проснулся бы окончательно, Шон дёрганно перекинул ремни безопасности через себя и через брата тоже. Это вряд ли спасло бы их, но могло хоть на сколько-то увеличить шансы. А Шон и одному дополнительному проценту на успех был очень рад.       — Не паникуй, — мягко зашептал он и неловким жестом погладил брата по голове. — Я с тобой.       — Шон? — Даниэль простонал это как-то слишком несчастно и затравленно и дёрнулся сесть, но Шон пресёк его попытку мягко, но непреклонно. — Что происходит?       — Всё хорошо, мы со всем разберёмся.       Машина загудела и завибрировала, а у Шона всё поплыло. Он не отрывал взгляда от окна и очень бережно не давал сесть Даниэлю. Того тоже трясло.       — Ти-ише, братишка.       — Во что мы встряли? Что я сделал?       — Подумал о нашей безопасности. С воздуха нас никто бы не достал.       У Шона судорогой свело мышцы от того, насколько сильно он заставлял себя улыбаться. Глаз тоже устал всматриваться вниз в попытках определить расстояние.       — Мы что, в воздухе?!       — Спокойно. Ничего страшного ещё не случилось, мы всё исправим.       Пальцы Шона прошлись по чему-то горячему и мокрому: у Даниэля на лбу выступила испарина.       — Что мне делать?       — Ты, видимо, поднял машину во сне. Постарайся по чуть-чуть отпускать контроль, хорошо?       В ушах зазвенело, грудь как будто чем-то сжали. Не прогуливай Шон физику, наверное, знал бы, на какой высоте воздух становится до того разряженным, что люди теряют сознание от гипоксии. А может, эта информация совсем не давала бы ему сейчас соображать.       — Нет, Дэн, нет, становится хуже.       — Значит, это не отпускать.       Даниэль заскулил и ткнулся брату носом в колени, лоб у него был горячий, как печка, и Шон обратил внимание, как он от напряжения царапнул пальцами обивку сидения.       Он проглотил подкатившее к горлу негодование, что о силе Даниэля он никогда не знал ничего заранее. К младшим братьям со сверхспособностями, к сожалению, не прилагались инструкции.       Даниэль начал действовать от противного, и машина тяжко просела чуть вниз.       — Молодец, братишка, всё супер. Так и продолжай.       — Сложно, — пожаловался Даниэль, но не бросил. И Шону оставалось только гадать, насколько это сложно.       У него от стресса кровь отхлынула отовсюду, откуда только могла, руки были ледяные. Он накрыл брату лоб ладонью и понадеялся, что ему так будет хоть чуточку легче. Даниэль дышал рвано и скулил что-то неразборчивое, под его ногтями затрещали рвущиеся нитки.       — Ш-ш. Всё хорошо. У тебя всё получается.        Казалось, даже Шон почувствовал, как у его брата на секунду сорвался контроль: машина разом рухнула вниз метров на десять, Даниэль вскрикнул, а Шон на несколько секунд забыл, что нужно делать, чтобы воздух поступал в лёгкие. Было ощущение, что голова его вот-вот взорвётся.       — Ничего, Даниэль. Это ничего.       Он бы не удивился, если бы выяснилось, что они возились с машиной сутки. Но в какой-то момент земля оказалась на адекватном расстоянии, и натянутая до предела струна в груди Шона потихоньку начала расслабляться, и он смог выдохнуть. Даже если бы сил Даниэлю не хватило удержать до конца, они отделались бы синяками. Скорее всего, угробили бы колёса, но смогли бы уйти на своих ногах. За последние полгода они оба усвоили правило, что если ноги остались целы, можно с чем угодно справиться.       Даниэль порядком вымотался, это было хорошо заметно, но тем не менее и не подумал даже отпустить их раньше, чем Шон бы разрешил. Спустя минуту он уже не старался улыбаться, лишь бы не пугать брата, а губы его не насильно, сами собой чуть приподнялись в спокойной умиротворённой улыбке.       — Всё, капитан Диас. Посадку разрешаю.       Машина спружинила, коснувшись земли, Даниэль всем телом вздрогнул, а потом вцепился брату в колени и зарыдал.       — Прости.       Шон растёр ему спину, мокрую и всё ещё напряжённую, попытался поднять и посадить, но понял, что не сможет.       — Нестрашно, братишка, всё уже позади. Приходи в себя.       Сказать оказалось проще, чем сделать, Даниэля колотило ещё несколько минут, и Шон опасался оставить его в машине или хотя бы на заднем сиденье одного, но мог хотя бы сам расслабленно откинуться на спинку, открыть окно и выкурить победную сигарету, оценить наливающийся утренними красками мексиканский песок, не всматриваясь в него до всплывающих белых пятен перед единственным глазом.       Даниэль шмыгнул носом и перевернулся на спину, головой оставшись лежать у брата на коленях. Шон потрепал его по волосам и проследил, как он потерянно смотрит в потолок.       — Отпустило?       — Да.       Ничего не так с голосом не было, Шон просто слишком долго прожил с братом буквально нос к носу, чтобы хорошо теперь разбираться, когда он в порядке, а когда — ещё нет. Не хотелось после всего пережитого тревожить его расспросами, но и заговорить сейчас о птичках тоже казалось чем-то странным. Шон прикинул в голове несколько вариантов формулировки и решился на что-то нейтральное и больше похожее на вежливое любопытство, чем на выпытывание.       — Что снилось-то?       — Мексика.       У Шона не было тезисного плана на беседу, но быстрый и бескомпромиссный ответ Даниэля смёл в пыль и те намётки, что могли бы быть. Шон понимал, из них двоих он куда больше верил в Мексику, но при этом почему-то надеялся, что в голове Даниэля эта идея по крайней мере не вызывает отторжения. Голос у него просел, и вытолкать слова из горла удалось с трудом.       — У тебя кошмары о Мексике?       — О Мексике без тебя.       — Почему без меня? — Шон убрал брату со лба мокрую чёлку и сам не заметил, как улыбнулся с тоской и теплотой. Уточнение оказалось какое-то трогательное.       — Потому что тебя застрелили на границе. — Шона даже как-то передёрнуло. Он видел, как стреляют в его брата, причём видел не единожды, это ни разу не было что-то смертельное или хотя бы серьёзное, но менее страшным от этого не становилось. Как бы цинично это ни звучало, но Шон смирился со смертью папы, потому что с ним остался брат. А если бы не стало и его, Шон не был уверен, что его жизнь всё ещё имела бы какой-то смысл. Он не собирался требовать от брата подробностей, но Даниэль через несколько секунд тишины продолжил сам. — Мы прорвались через границу, но я не смог удержать от пуль барьер. Тебе попали в горло. Ты даже вздохнуть толком на этой стороне не смог.       Явно без воли Даниэля по его вискам вниз скатились ещё две слезы, и Шон в неловком угловатом жесте стёр их пальцем, но лицо брата от этого не стало менее мокрым и заплаканным.       — Этого ведь не случилось, братишка. И никогда не случится.       — Уж пожалуйста. — Даниэль согнул в коленях ноги и отъехал чуть назад, локтем упираясь в сиденье и не до конца вставая, чтобы посмотреть брату в глаза. Шон тоже развернулся чуть боком, чтобы ему было проще. — Шон, я рад, что мы в Мексике. Честно. Но если бы это была не Мексика — Канада или Бразилия, что угодно, — я бы и туда с тобой поехал. Я куда угодно за тобой пойду. Поэтому пообещай. Пообещай, Шон, это важно, что история братьев-волков продолжится. Что она всегда будет продолжаться.       Шон сам опустился на локти, чтобы ткнуться брату лоб в лоб. И не соврал и не покривил душой ни на йоту.       — Я обещаю.