Сяо Чжань будет смотреть

      Ван Ибо однажды сказал: «Ты не смотришь на меня».       Так глупо и по-детски надувает при этом свои губы, выпячивая нижнюю, что Сяо Чжань на миг теряется — поцеловать хочет так, что сил нет никаких. Чуть прикусить зубами, оттянуть, а потом зализать, чтобы Ибо не слишком ворчал.       — Почему ты так решил? — вместо этого произносит он, стараясь поднять глаза выше. Получается не с первого раза, но он доволен. — Я смотрю.       И ведь чистую правду говорит.       Ван Ибо не верит. Ухмыляется как-то горько, откидывается на сидение и прикрывает глаза. А губа — о, черти ее забери, — все так же выступает, притягивая взор. Манит и манит, чтобы к ней прикоснулись.       Сяо Чжань сдерживается. Нельзя же — вокруг полно любопытных лиц: мероприятие на сотни человек, повсюду и фанаты, и журналисты, и менеджер с командой.       Менеджеру это особенно не понравится.       Они уже такое проходили: менеджер не кричала — святая женщина, и будь он на ее месте, то не сдерживался, — а лишь поджимала губы и смотрела так устало и разочарованно. Будто бы перед ней не взрослый человек, а нашкодивший ребенок.       Сяо Чжань помнит, что ему было стыдно. Стыдно так, что он Ибо потом сторонами обходил, вообще не звонил даже; стыдно не перед командой, а перед самим собой — не сдержался ведь.       Разве перед ним вообще можно устоять?       У Сяо Чжаня нет на это ответа.              

***

      Сяо Чжань — художник. Привык воплощать свои желания визуально: в рисунках, в фотографиях — где угодно, лишь бы выплеснуть томившееся внутри вожделение, дать фантазии свободу, чувствуя, как отпускает и как приходит эйфория.       Поэтому нет ничего удивительного в том, что в его блокноте появляются изображения.       Сначала робкие, несмелые наброски, словно он страшится сам переносить из сознания то, что поселилось там. Линии отрывистые, ломаные — любой другой, кто хотя бы один раз держал в руках грифельный карандаш, сделает это лучше.       Но он ничего не уничтожает.       Оставляет как есть — незаконченные, грубые наброски посреди белесых листов; перелистывает страницу за страницей, пока не находит чистое полотно. И принимается снова. С каждым разом выходит все лучше и лучше. То тут, то там появляются детали. Как мозаика, собирается портрет.       Глаза, выразительные, со смешинкой или с глубоким, проникновенным взглядом, и каждый раз, если он смотрит в них, внутри Сяо Чжаня что-то надрывно воет и не может никак успокоиться. Тянет и тянет в груди, с такой силой, что дышать трудно. Легкие в спазме и дикой агонии, будто бы прутьями обмотаны, и при каждом вдохе — режет, режет, впиваясь в плоть острыми иглами.       Нос, скулы, лоб — плавно и неспешно провести пальцем по линии, прикрыв глаза и все же решаясь сделать вдох. Будто бы ныряешь в толщу воды — вакуум смыкается плотным кольцом, пульсирует, выталкивая на поверхность, а гравитация, наоборот, — вниз.       И губы. Иногда тонкие, сжатые от злости или же недовольства, и хочется, так невыносимо хочется коснуться их, провести подушечкой пальца, стереть поцелуем. Пухлые, манящие, покусанные, расплывшиеся в очаровательной улыбке, от которой учащается сердцебиение и разливается тепло внизу живота.       Их хочется целовать — закрывая глаза, Сяо Чжань целует, сминает, вылизывает, ощущая, как под ногами раскрывает свои объятья бездна; падать в нее нисколько не страшно, он делает глубокий вдох, прижимая к себе натренированное тело, — и они прыгают. Там внизу, среди тьмы, совершенно неважно, кто кого целует — это просто есть.       А порой так страстно горит в нем желание — пусть они целуют тоже. Собственнически проводят по скулам, по линии челюсти, совершенно нежно. В такие моменты ничего, кроме сладкой истомы внутри, не существует; хорошо настолько, что нежность быстро сменяется на яростную борьбу, в которой победитель может и не определиться. Их прикосновения обжигают, доводят до потери, и где-то среди всех этих неистовых чувств Чжань теряет себя.       Теряет, а потом, будто бы нехотя, возвращается в реальность. Сминает блокнот в побелевших руках, скручивает до хруста, словно таким образом он может исчезнуть. Внутри все горит, плавится, так хорошо и больно одновременно, и чуть дрожащими руками, дыша глубоко и ровно, хотя сердце и готово пробить грудную клетку, он все же распрямляет помятые листы. Разглаживает медленно, плавно, смотрит на него и не знает, что со всем этим делать.       Смотрит пристально, перелистывая снова и снова, по кругу прокручивая в голове вожделенные картины.       Смотрит и понимает — Ван Ибо он этот блокнот не покажет.              

***

      После церемонии награждения Сяо Чжань покидает общий зал так стремительно, что ему позавидуют лучшие бегуны страны — так резво и быстро он еще не перемещался. И дело совсем не в том, что ему не хочется там быть, нет. Проблема имеет более глубокие корни, от которых никак не скрыться — Ван Ибо от него не отстаёт и вместо того, чтобы пойти в собственную гримерку, заходит за Чжанем следом.       «Менеджер его убьет, — думает Сяо Чжань. — Нас обоих».       Это вообще последнее, что он успевает подумать. Дальше все расплывается, реальность растекается вычурной кляксой, и остается лишь чувствовать.       Сяо Чжань чувствует.       Закрывает глаза, чуть вскрикнув, — Ибо бывает груб только поначалу, когда, не рассчитав силы, впечатывает Чжаня в какую-либо из поверхностей. Обычно, это либо стол, либо — как сейчас — едва закрытая дверь.       Почему-то у них никогда не выходит дойти до кровати. Наверное, это очень странно — Сяо Чжань никогда не признается, даже самому себе, но ему до дрожи в коленях это нравится.       Нравится все — и довольно резкий вдох самого Ибо, словно они не виделись вечность, а не несколько долгих дней; глупость же, понимает Сяо Чжань, кусая губы, — жадные руки забираются под одежду, оглаживают живот, чуть задевая выемку пупка.       — Ты не смотришь на меня, — снова повторяет Ибо, и чувственный шепот проникает прямо под кожу. Вызывает мурашки, заставляя его дрожать. — Совсем не смотришь, гэгэ.       Сяо Чжань издает какой-то булькающий звук, больше похожий на смешок. Его будто бы лишили возможности говорить — из горла лишь шумное дыхание, рваное и хриплое.       Это ничего.       Совсем ничего.       — Да, — он облизывает пересохшие губы, соглашаясь. — Я не смотрю.       Знал бы Ван Ибо, как часто Сяо Чжань смотрит на него на самом деле…       Но ложь, решает Чжань, намного приятнее; сейчас — приятнее.       Ван Ибо что-то недовольно рычит на его слова. У него выходит это совершенно непроизвольно, но от подобных моментов у Сяо Чжаня теряется рассудок.       Остается лишь какая-то дикая, безумная и болезненная страсть. Она пожирает его, уничтожает, разрывая на атомы; ломает кости и выворачивает суставы, и сердце в этот момент так яростно и неистово бьется, прямо у самого горла. В любой момент может оказаться у него в ладонях, он сожмет их, наверное, сильно-сильно, и оно хрустнет, орошая червонными каплями все вокруг.       Распадется на части точно так же, как и сам Сяо Чжань; от прикосновений, голодных и жадных, неистовых. От быстрых и рваных толчков, болезненных настолько, что ни вдохнуть, ни выдохнуть — и мысли где-то там, в самой глубине космической тьмы.       И надо дышать, дышать, дышать…       Как сейчас, когда Ван Ибо сжимает слишком сильно, и в прикосновениях этих столько отчаяния и какой-то неконтролируемой агонии. Будто бы они видятся в последний раз.       Мысль об этом приносит горькое чувство боли, и Сяо Чжань отбрасывает ее в сторону.       — Почему? — спрашивают его. — Разве гэгэ не нравится то, что он видит?       Сам спрашивает, а руками проникает в штаны, сжимает сквозь белье член. Сяо Чжань дергается, пытаясь развернуться, позвоночник прошибает волна возбуждения, губы пересохли, и он облизывает их как ополоумевший.       Хочется самому — прикоснуться, почувствовать, сжать в ответ. Стянуть с себя эти ужасно модные дизайнерские штаны, обхватить ногами чужие бедра и целовать. Целовать, целовать, кусая, манящие губы, вылизывать рот, наслаждаясь вкусом ананаса. Рвано дышать, сцеловывая точно такие же вдохи-выдохи; хочется всего и сейчас.       Он не выдерживает. Изгибается, слыша за спиной сдавленный смешок, разворачивается и пропадает.       Кажется, снова проваливается куда-то во тьму; гореть ему в чертогах ада за этот жгучий взгляд темных глаз.       Он ступает медленно, стаскивая с себя куртку. На губах чувственная улыбка, ладони горят, и, кажется, даже Ван Ибо что-то говорит — Сяо Чжань не слышит, вообще ничего не слышит, кроме сиплого дыхания и бешено бьющегося сердца.       Потом он, скорее всего, должен будет поблагодарить собственного менеджера за сообразительность — диван в самом центре крошечной гримерки кажется монстром из-за размеров, но это лучше, чем ничего.       — Чжань-гэ?       В голосе Ибо игривость слишком уж очевидна.       Но жаловаться на это? — Нет, конечно же, никто и не будет.       Сяо Чжань по-прежнему молчит, подходя ближе и ближе. Ван Ибо падает на диван, разводит свои длинные ноги чуть в стороны, приглашающе хлопая по бедру. И взгляд такой — ох, этот взгляд, Боги, раздевающий, немного злой и одновременно голодный; у Сяо Чжаня ноги становятся ватными от него, а внутри все давно уже тлеет углями. Он облизывает губы, кусает их, не в силах терпеть — они чешутся, требуя заветного.       Потребность уже сводит с ума. Причиняет боль, меняет восприятие, отбрасывая из реальности все лишнее — окружающие звуки, людей, место, в котором они находятся.       Быстрый секс в гримерке — не то, что нужно его измученному телу, но, знаете, это все неважно, когда тебя так отчаянно разрывает атомными бомбами; подчиниться невозможно.       Сяо Чжань стонет — громко, на выдохе — сминая наконец желанные губы. Целует, вылизывает, кусает — делает все то, что так отчаянно хотел. Хотел всегда, порой не признавая очевидного.       Реальность разлетается на части, осколки догорают пожарищем где-то в стороне — не с ними, не рядом, далеко. В их крошечном и таком тонком мире лишь они одни — жадные до синяков на бедрах, голодные до укусов под ребрами и нетерпеливые. Ибо трется о него, кусается не меньше Чжаня, дышит надрывно и хрипло прямо в губы, и в этот момент Сяо Чжань открывает глаза.       Открывает — и умирает. Сердце останавливается от увиденной красоты. Не бьется минуту, две, у Сяо Чжаня асфиксия и дрожащие руки, цепляющиеся за сильные плечи.       А еще у Сяо Чжаня глубокие толчки, быстрые, неравномерные, глубокие и чувственные.       И много еще чего, не имеющего точного названия, но полного чувств и ощущений. Их так много — не сосчитать, но Сяо Чжань пытается. Раз за разом с каждым толчком, поцелуем — глубоко под кожу, в вены-сухожилия, в кровь. Чтобы помнить, а потом…       …потом воспроизвести на бумаге. И смотреть, смотреть, никогда не признаваясь.       Не потому что стыдно, а из-за того, что такое — открытое, неистовое — никому и никогда. Лишь для него одного.       Как сейчас.       У Ван Ибо закрыты глаза, а Сяо Чжань все никак не может насмотреться. Секунды, минуты — ко дну, в пустоту, глотая кислород влажными губами.       И лишь после, пару мучительных минут спустя, мир застынет в едином вдохе. Оставляя их одних, близко-близко, дышать в одном ритме и сцеловывать тихие всхлипы эйфории.              ….и Сяо Чжань будет смотреть.