Я никогда не умру

Порыв ледяного ветра сорвал с головы капюшон, в лицо хлестнул колкий, обжигающе холодный дождь. — Далеко еще? — брат Пьетро на приземистом чалом коне поравнялся с Агасом, взглянул с тревогой. — Нет. Как мост проедем, там усадьба… Белая, с кованой оградой. Вы увидите. — Крепитесь, капитан Левентис. Вы все сделали верно. Кошки с две! Он должен был остаться с Лидасом, раз уж тому взбрело в голову умирать за Паону и божественного Сервиллия — отправить большую часть отряда к монастырю, чтоб не пропадать всем вместе, и остаться. Но Лидас поручил ему людей, тех, кого желал сохранить даже ценой собственной жизни, — и Агас, как всегда, не сумел воспротивиться его приказу. Они примчались в монастырь меньше чем за час, оставили раненых, собрали тех братьев, кто мог держать в руках оружие, и, вопреки распоряжению, бросились обратно к усадьбе, лелея отчаянную надежду на то, что Лидас и его крошечная свита все еще держались. — Здесь! — Болезненно знакомые белые стены и резные ставни, старомодная ограда с затейливой ковкой, распахнутые ворота… Мир дрогнул и поплыл перед глазами, холодная серая хмарь вдруг стала нестерпимо душной, а в грудь точно ударил пущенный из пращи камень. — Лидас! — Ржавая кованая решетка, бледные, бескровные и безжизненные тела, подвешенные к черным прутьям за связанные руки. Пьетро низко склонил голову, зашептал молитву, ее тут же подхватил чей-то срывающийся голос, потом еще один, еще… Агас стиснул зубы — у него для Создателя остались лишь брань да проклятия. — Лидас! — Дыхание сбивалось, сапоги вязли в грязи, он то и дело оскальзывался, один раз даже упал, рассадив локоть о камень, но не мог отвести взгляда от страшной решетки. Белый передник старой кухарки стал грязно-багровым от крови, натекшей из ужасной раны на животе; сестру, в разорванном платье, с изуродованным побоями лицом, было вовсе не узнать — будто не она полсуток назад с любопытством расспрашивала их о столице и императоре. — Лидас!.. — голос вдруг пропал, превратился в сдавленный сип. Темно-алые пятна на белоснежной сорочке, на изумрудном колете, спутанные и слипшиеся от крови черные волосы, падающие на лицо. — Лидас, как же так?.. Руки, неловкие, точно обожженные, с трудом вытащили из ножен кинжал. Грубая мокрая веревка поддавалась медленно, скользя и впиваясь в пальцы. — Будь ты проклята! Будь оно все… Проклято! Проклято!!! — Агас пошатнулся, подхватив мертвенно тяжелое тело, и не устоял бы на ногах, если б не брат Пьетро. Монашек, бросив свой плащ на груду листьев, по-отечески бережно помог опустить на него Лидаса, вложил эсперу в безжизненную окровавленную ладонь и накрыл ее своей. — Ты же обещал, что не умрешь, — обещал, пикируясь с Капрасом, и позже, наедине — целуя в висок, щекоча шею мягкими непослушными кудрями. Той ночью за окном неистовствовал ветер, срывая с деревьев последние листья, гася фонари в руках часовых, и Агас никак не мог согреться — мерял шагами комнату, маясь от холода и едкого, грызущего предчувствия беды, пока Лидас, с ногами забравшийся на широкую постель, не перехватил его за руку, не усадил рядом с собой. А потом были несколько часов жаркого счастья, украдкой выхваченные посреди огня и крови, короткий безмятежный сон — и бешеный стук в дверь, прерывающийся голос молоденького солдата, беспомощная, отчаянная схватка и мучительное, постыдное бегство. А для Лидаса — смерть. Глаза защипало, точно от дыма, на пару мгновений помутилось зрение. — Я… никогда… не умру… — казалось, эти слова прошептал холодный ветер, но теперь, наверное, они будут слышаться везде. Агас вцепился руками в волосы. — Капитан Левентис? — в голосе Пьетро звучало напряжение, если не испуг. Сейчас, наверное, начнет душеспасительную речь о Рассветных садах, куда более приличествующих достойным людям, чем этот ублюдочный мир… — Вы… Вы слышали? — он низко склонился над Лидасом, припал головой к его груди: — Милосердный Создатель… Агаса бросило в жар, кровь застучала в висках. Он захлебнулся неуместным, безумным ликованием и щемящим, рвущим душу страхом. — Он… жив? — Конечно… — дрогнувшие ресницы, мутный взгляд, темные от запекшейся крови губы, пытающиеся улыбнуться. Агас зажал рот ладонью, силясь сдержать рвущийся из груди всхлип. Путаясь в застежках, он дрожащими руками стянул с себя плащ, накрыл им Лидаса — и не выдержал, прильнул губами к влажному бледному лбу, провел ладонью по щеке. — Все уже позади, слышишь? — Создатель, сколько ран! Сколько крови… — Ты жив. — Лидас попытался поднять руку, но не смог, и Агас подхватил ее, осторожно растер, согревая. Ледяные длинные пальцы едва ощутимо сжали его ладонь. — Капитан Левентис, — Пьетро кротко склонил голову, ни единой гримасой не выказывая ни брезгливости, ни осуждения, — сейчас наш худший враг — время. — Я возьму Ли… легата Сфагнаса в седло, — телеги, на которые грузили тела убитых, не добрались бы до обители и к закату, уж слишком нехороши дороги. — Я буду осторожен, — пообещал Агас больше Лидасу, чем Пьетро. Ответом ему стала страшная полуулыбка и хриплый шепот: — Я знаю. *** И вновь за окном плакала черная ночь, и гасли огни на стенах монастыря, а в капелле служили скромную панихиду по погибшим в проклятой усадьбе. Агас выстоять ее не смог, мысли его то и дело возвращались в жарко натопленную комнату, где монахи устроили Лидаса. Раны его были неглубоки — он, похоже, оказался достаточно искусен, чтоб не пропустить по-настоящему серьезный удар, — но многочисленны, а часы, проведенные под холодным дождем, ослабили и без того истерзанное тело. Еще на полдороги Лидас вновь впал в забытье, и Агас то и дело со страхом прислушивался к его неровному, хриплому дыханию, содрогаясь от мысли, что оно может пресечься. Он не пришел в себя, когда монахи обрабатывали его раны — это к лучшему, утешал себя Агас, довольно с него боли. Но серый день сменился графитово-черным вечером, а Лидас по-прежнему лежал без чувств, иссиня-бледный, как мертвец, с испариной на пылающем от лихорадки лбу. Изредка он вздрагивал, судорожно хватал губами воздух, звал тех, кого Агас не знал, и тех, кого отпевали в темной, удушливо пахнущей ладаном капелле. — Я никогда не умру, — и поцелуй, сладкий и терпкий, пьянящий, как летнее вино. — Ты обещал, — укор и мольба. — Ты обещал, Лидас. На второй день Агас все еще надеялся. На третий почти обезумел от тревоги и горя. На четвертый — отчаялся. Лидас не приходил в себя и не мог побороть лихорадку, а в глазах брата Пьетро вместо прежнего спокойствия все чаще читались сочувствие и печаль. Прибыл маршал Капрас. Агас провел с ним полдня, докладывая и по мере сил помогая в работе над картами, но голова была тяжелой и тупой, точно свинцом налитой. Отказавшись от ужина, он поднялся к Лидасу, чтобы сменить у его постели одного из милосердных братьев. Агас коснулся губами горячего лба, поправил отвратительно плоскую, неудобную подушку, лег на край узкой койки, опасаясь причинить боль неловким движением, и осторожно взял Лидаса за руку. Ему казалось, что если он разорвет прикосновение, утром найдет подле себя бездыханное тело. — Доброй ночи, Лидас. Обычно Агас забывался коротким беспокойным сном, то и дело вскидывался и со страхом прислушивался к дыханию Лидаса, проверял, не открылись ли раны и не разгорелась ли лихорадка. И потому, проснувшись от луча света, бьющего в глаза, он захлебнулся ужасом и пронзительным чувством вины. — Нет! — Агас рывком сел на постели, едва с нее не скатившись. Сонная одурь слетела мигом, как сорванный ветром сухой лист. Что же он натворил… — Агас? — дыхание вдруг пресеклось, сердце заколотилось где-то в горле. Лидас, чуть приподнявшись на локте, смотрел на него удивительно ясными глазами, в которых поблескивали тени прежних лукавых искорок. — Создатель!.. — Агас судорожно вдохнул, боясь пошевелиться, очнуться вдруг в ночной темноте и понять, что видел сон. Лучший из снов! Он сжал ладонь Лидаса, теплую, но уже не болезненно горячую, провел кончиками пальцев до сгиба локтя… И вдруг рассмеялся — горько и взахлеб, почти задыхаясь. — Тише, Агас. Тише… — длинные пальцы сомкнулись на его запястье, заставляя прийти в себя. — С-создатель! Прости, Лидас, прости меня. Что тебе дать? Воды? Маковой настойки? Я сейчас… Лидас едва заметно покачал головой, слабо улыбнулся. — Глоток вина. И тебя, — он указал взглядом на край постели. Агас вновь рассмеялся — но теперь негромко, с облегчением. — Слушаюсь, прибожественный. За слюдяным окном из-за серых туч выглянуло сонное осеннее солнце