Мы будем счастливы теперь и навсегда

— Вам когда-нибудь хотелось всё оставить? Бросить, отказаться, предоставить другим — а самому сбежать, к свободе, но не для всех — к своей личной маленькой свободе? Перестать рвать душу за страну, за народ, а отдать всего себя себе, и просто, знаете, жить, любить и быть свободным? — Вы больны, князь? Или выпили слишком много? — Я не пил. И я здоров, — Трубецкой опустил веки. В темноту погрузилось всё, что мог он видеть в слабом свете уже догорающих свечей. Недосказанность наконец дала трещину, с резким звуком, от которого впору вздрогнуть — не будь он Трубецким, вздрогнул бы. Темнота смешалась с тишиной, и слышен был стук копыт — мягко, по снегу — где-то далеко на улице — и он спасал, этот стук, не давал провалиться окончательно. И короткое движение рукой тоже спасло — длинные изящные пальцы в белых перчатках — указательный и средний — сжали переносицу, потирая её слегка. Вторая рука стискивала спинку деревянного стула, стоящего у письменного стола Трубецкого, и если бы открыты были сейчас костяшки пальцев, то было бы видно, что они того же оттенка, как и перчатки. На столе ровно, будто построенные солдаты, лежали бумаги, стояло окунутое в чернильницу перо — Трубецкой работал перед тем, как явился Рылеев. Тот пришёл с коротким разговором по делу, которое решилось быстро, и теперь они могли просто поговорить. — Хотите вина? — спросил Трубецкой, убирая кисть от лица и открывая глаза. Рылеев кивнул. Во взгляде его смешались обеспокоенность и недоверие — и Трубецкой отвернулся от этих глаз к шкафчику, на одной из полок которого стояли две тёмно-зелёные бутылки. Поворачиваться обратно не хотелось вовсе — не струсил он перед разговором, просто заранее знал, что его не услышат. Он мог бы кричать — он умел, несмотря на свою холодность, он мог бы кричать — но Рылеев кричал обычно громче. Вино, будто кровь из вены, текло в бокалы; Трубецкой следил за бутылкой, Рылеев — за его движениями. Отчего-то покусывал тонкие губы. Сделал шаг к столу, когда Трубецкой двумя пальцами подвинул один бокал ближе к нему. Стук копыт за окном приближался. Столкнув свой бокал с бокалом Трубецкого, Рылеев проговорил: — За вас, князь. Трубецкой кивнул, не глядя на Рылеева. Тот сделал глоток вина первым — а Трубецкой поднёс бокал к лицу, втягивая носом запах, а после глотнул чуть-чуть, облизнув губы. — Вино отменное, Сергей Петрович. — Старше нас двоих, вместе взятых. Вместе взятых — от этой устоявшейся фразы в груди появилась тяжесть. Взятых. Вместе. Многие, даже не стараясь, подобрали бы к ним массу "вместе": руководили Тайным обществом — вместе, собирались вечерами — вместе, обедали зачастую — вместе. Но было ли это то "вместе", которое им было необходимо, как бумаге — перо, как ордену — грудь храбреца? — Французское? — Разумеется. Улыбаясь, не от эмоций, скорее неосознанно, Рылеев снова отпил из бокала. Трубецкой поправил воротник мундира. Поставил бокал на стол и произнёс: — Кондратий Фёдорович, вы не будете против, если я сниму мундир? — Конечно, Сергей Петрович, конечно. Вы можете чувствовать себя рядом со мной совершенно свободно. Может — или хотел бы. Он снял перчатки, начал расстёгивать крючки, бросив взгляд на Рылеева, — а тот смотрел на его кисти, отвлёкшись от вина. Так и провожал их глазами, пока не был расстёгнул совсем и повешен на спинку стула мундир с орденами за смелость и военные подвиги. Трубецкой, стоя к Рылееву полубоком, повёл плечами, слегка расслабляя мышцы, которые натянули белоснежную рубашку на лопатках — а Рылеев больше к вину не притронулся, ловя взглядом каждое движение Трубецкого. Жадно. Внимательно. Устало Трубецкой потёр ладонью шею, повернулся, взяв в руки бокал, и двинулся от своего стула ближе к Рылееву. За окном копыта стали стучать тише — экипаж уже поравнялся с домом и проехал дальше, удаляясь. — Я хочу почувствовать себя свободным рядом с вами, Кондратий Фёдорович. Зеленовато-серые глаза взглянули наконец в тёмные, и уголок губ Рылеева дрогнул то ли в ухмылке, то ли в полуулыбке. Он поднял бокал. — Сергей Петрович, давайте выпьем. Давайте выпьем за Россию! — Не хочу я пить за Россию! — голос был холоден, и оттого резкий звон разбившегося о стену бокала прозвучал в разы пронзительнее. Отвернувшись вновь от Рылеева, Трубецкой кулаками упёрся в стол, наклонился — плечи его тряслись, челюсти были сжаты до боли — тёмные глаза распахнулись, недоумённо глядя на широкую спину. Совершенная тишина сдавливала чёрный кабинет со всех сторон. Свободен или нет — но таким Трубецкого не видел никто и никогда. — Сергей Петрович, господь с вами... Рылеев поставил бокал на стол и осторожно коснулся спины Трубецкого чуть ниже лопаток. Тот вздрогнул, развернулся резко — и схватил Рылеева за отвороты пиджака, спиной прижав к столу. Широкие губы были сжаты в полоску, лицо его не выражало эмоций — а оттого было оно страшно. — Князь, простите меня. — За что? — прошипел Трубецкой. — За это, — ответил Рылеев и с размаху ударил Трубецкого по щеке. Тот отпрянул. На лице появились удивление, недоумение — как-то сразу и много, и пальцами он коснулся щеки, которая начала гореть слегка. Опустил взгляд. — Очнитесь, Сергей Петрович, вы не в себе. — Не в себе, — повторил Трубецкой, опуская руку. Он поднял взгляд на Рылеева, и прямая линия его бровей надломилась. — Кондратий Фёдорович, я покажу кое-что, хотите? — Покажите, — Рылеев взял со стола бокал, — только выпейте сначала. Сглотнув, Трубецкой забрал трясущейся рукой бокал и в один глоток допил оставшееся в нём вино. Поставил обратно и двинулся к столу, чтобы отпереть нижний ящик и достать оттуда револьвер. Он положил оружие на стол, а Рылеев вскинул брови, глядя на револьвер. — Заряжен? — Всегда, — кивнул Трубецкой. — Понимаете, зачем? — Понимаю. Но вы слишком храбры для такого, Сергей Петрович. Едва слышно фыркнув, Трубецкой снова опёрся руками о стол и опустил голову. Неспешно Рылеев отодвинул револьвер подальше от него, а потом этой кистью провёл по тёмным волосам Трубецкого, ото лба к затылку. Скользнул пальцами по щеке, лёгким касанием к подбородку приподнял его голову и повернул к себе. — Князь... — почти умоляюще произнёс Рылеев. Трубецкой выпрямился слишком резко и, схватив руку Рылеева, поднёс её к губам, целуя ладонь и пальцы. — За что, за что вы так верите в меня, Кондратий Фёдорович? — А разве необходимо что-то, чтобы верить? — Кондратий Фёдорович, — шептал Трубецкой, с полузакрытыми глазами и, кажется, в полусознательном состоянии, — Кондратий Фёдорович... Давайте откажемся. Скажем своим, что переносится дело. Скоро мой отпуск закончится, поедемте со мною в Киев, Кондратий Фёдорович. Я буду служить, а вы пишите — только пишите не о погибели, прошу вас, — пишите о жизни. — Такова жизнь моя, что невозможно не писать о погибели, князь. И вы знаете, что это невозможно. Я никогда так не поступлю. И вы тоже. — Я люблю вас, Кондратий Фёдорович. — И я люблю вас. А потому понимаю. — Не понимаете, вам не понять, я знаю, что вам не понять. Трубецкой уткнулся носом в ладонь Рылеева, а тот пальцами касался его бакенбард, — распахнутые губы целовали руку, Трубецкой слегка сжал зубами кожу. Нежно высвободив кисть из плена зубов и губ, Рылеев накрыл ладонью щеку Трубецкого и потянулся к его лицу, лбом прижавшись ко лбу. Трубецкой чуть наклонился. Он запустил пальцы в светлые кудри на затылке Рылеева, губы его были слегка распахнуты — как и губы напротив, пахнущие французским вином, которое уже впиталось в ковёр, посыпанный осколками стекла. Наклонившись ещё ниже, Трубецкой прижался щекой к щеке, свободной рукой обняв Рылеева за плечи, а тот положил руку на его спину. Дыхание их и тиканье часов — всё, что нарушало тишину кабинета, тонкую, хрупкую — их тишину. Губы Рылеева мягко коснулись щеки Трубецкого чуть выше бакенбард, а Трубецкой неспешно дотянулся до уха Рылеева, слегка сжав зубами мочку, — Рылеев вздохнул шумно. — Князь, — на выдохе прошептал Рылеев, и Трубецкой поднял голову, глядя в тёмные глаза. — Что? — хрипловатым голосом спросил Трубецкой. — Что бы вы ни говорили, но я вижу и понимаю метания ваши. Но поверьте мне — когда мы сделаем то, к чему стремимся, то непременно будем счастливы. Навсегда, князь. Едва заметно Трубецкой качнул головой. Ещё один взгляд в почти чёрные глаза — и наклонился вновь, к губам припал губами — без предисловий, распахнув их, наполняясь горячим дыханием, вжимаясь так, будто никогда не отпустит. И весь огонь, вся страсть Рылеева были сейчас в этом поцелуе — на секунду могло показаться, что Трубецкой ему дороже России.