горя

Полковник Жилин раздевался медленно. Оставлял за собой шлейф из одежды так же, как когда-то оставил себя в коридорах государственных ведомств. Туфли (ноги у обитых порогов начальства) — на коврике, фуражку (голову, чтоб не думать) — на крючке в прихожей, а китель и рубашку — на стул рядом с чешским гарнитуром, потому что внешний вид (работа) — это единственное, что он ещё хоть как-то был способен содержать в порядке. Каждый день наполнялся действиями, доведенными до автоматизма, будто бы и не служившими какой-то цели. Долгий телефонный разговор с начальством, состоящий по большей части из междометий и шипения трубки, нотации местным алкашам, сделать вид, что не заметил избитого человека, которого выводили из переговорной ребята в форме, дурацкие попытки разогнать шпану, ныкающуюся по подвалам, подписать не глядя ордер на обыск, сказать старушке, улыбаясь: «ищем, ищем мы вашего кота, гражданочка». В крошечной ванной комнате на полковника из зеркала смотрел худой жилистый человек с больными глазами. Человек знал, что такими темпами долгая счастливая жизнь ему не светит. Если его не сожрёт заживо система, не иссушит нужда — он сам с этим справится. Внутренних сил, чтобы продолжать нести этот бесполезный груз из собственных страхов, вины, боли, и разбитых надежд не осталось очень давно. Но существовали силы внешние. И они отчаянно напоминали о себе даже сейчас, в этой богом забытой хрущевке — следами сажи на бортиках старой чугунной ванны, уютным кипением чайника на кухне, запахом подогретых щей. Движение за спиной Дмитрий почувствовал раньше, чем увидел. Руки обвили его за пояс, и чей-то лоб уткнулся между лопаток. От чужого тела исходило приятное тепло, то, что проникает в сердце. А сердце предательски ныло, напоминая, мол, должок. Жилину напоминать не нужно, он и так каждую минуту помнил. Испытывал чувство вины перед человеком рядом несмотря на то, что тот на свободе только благодаря ему. Но молча закрывать глаза на преступления коллег — значит, быть соучастником. Быть маленькой, но частью системы, каждый день перемалывающей в своих жерновах судьбы тысяч людей. Быть виноватым перед народом, которому, по идее, служит. Перед простыми работягами. Перед Игорем. — Голубчик, ну что ты. Катамаранов будто не услышал, лишь переместил руки к груди и крепче прижал полковника к себе, положив голову тому на плечо. Полковник не видел, что тот нахмурился, просто знал. — Ты с-себя ешь. Посмотрев в старое зеркало в мыльных разводах, он подумал, что у мужчины рядом с ним красивое и простое лицо, что длинные ресницы трогательно подрагивают, и что он, кажется, не помнит никого, к кому бы так привязался, последние лет десять — точно. — Ты-то откуда знаешь? В эсктрасенсы что ли заделался? — на выдохе, почти беззвучно спросил Жилин, и так же беззвучно и нервно посмеялся. — Знаю, — ответ куда-то в плечо. Не нужно быть «экстрасенсом» чтобы понять, что у человека в душе что-то такое тёмное клубком сворачивается, с чем он сам бороться не в силах. Игорь это видит, слышит и понимает, только помочь ничем не может, разве что прижать к себе покрепче и надеяться, что Митя просто почувствует всю его любовь, и все в нем чудесным образом наладится. Жилин тяжело вздыхает и сжимает чужую ладонь. Службы своей он уже не выносит, знает, что нечестно живёт. Ему бы уйти, написать увольнительную да уйти. Но он боится. Боится, что не найдет работы, боится, что останется без пенсии, боится, что потеряет ту жалкую толику власти, что у него есть сейчас, боится перестать ощущать вес казенного пистолета на бедре, боится снова стать слабым, боится-боится-боится. И (в чем бы никогда не признался) завидует Игорю. А тот не боится ничего, не живёт из-под палки, и предельно честен с собой. Ему скажи сделать так, а он иначе сделает, и в лицо тебе ещё плюнет. Ничего его не проси — просто улыбайся ему устало, и в почтовом ящике у тебя каждый день будут появляться трогательные жёлтые цветы. Он не боится стать слабым, потому что не мыслит такими категориями. Игорь Натальевич Катамаранов, он Игорь Натальевич Катамаранов, вот и вся суть бытия. Хочешь, заплачет от счастья прямо тут, хочешь, с тоски прыгнет в каток, да умчит в голубую даль. Кто ж его остановит? Жилин оглушающе чётко помнил то, как он загнал себя в клетку из обязанностей, которые если выполнить их — щелкнут по носу, если нет — прищемят хвост. Когда-то давно он бы завыл от безысходности, закричал. Когда-то давно он даже мог плакать. Он развернулся в объятьях Игоря. Глаза его — омуты с пресловутыми чертями, которые сейчас попрятались, затаившись. В глазах полковника нет ни чертей, ни омута, одна мазутовая яма, откуда он, будучи ещё лейтенантом, детский труп доставал. И Катамаранов, работяга, пьянь, чувствует чужой надрыв, видит что-то такое у полковника во взгляде, что хватает его за лицо и целует. В нос, в губы, в веки, в лоб, и держит, держит, потому что знает, что нужно обязательно удержать, что проваливается полковник глубже подвала, и ко дну тянет его что-то хуже трясины. — Мить, да ты чо, Мить, ну… А Жилин, до этого державшийся на выработанном службой равнодушии и отстраненности, почувствовав чужую эмоцию, отзеркалившую его собственную, треснул, как трескается стекло, не способное больше выдерживать вес рушащегося дома. Осел на холодный кафельный пол, утянув Игоря с собой. Зацепившись руками за его домашнюю майку, ткнувшись лбом грудь, звал, хотел объяснить что-то, рассказать, но из горла вырывалось только бессильное: — Горя, Горь- Осекся. И заплакал навзрыд. Впервые за долгие, долгие годы.