и пел он о звёздах

Всем известен слух о том, что его брат не плакал никогда, даже в младенчестве. Лань Сичэнь никогда и никого не поправляет. Он порывался, когда был младше — конечно же, тот плакал, все младенцы плачут, они так общаются с миром, просто нелепо ожидать подобного от новорождённого, — но потом понял, как Ванцзи важно сохранять лицо, и, если для этого достаточно, чтобы остальные верили в столь глупое преувеличение о его детском нраве, тогда Сичэнь более чем рад позволить этому продолжаться. Правда заключается вот в чём: Ванцзи был пугающе воспитанным и спокойным ребёнком, но вот в младенчестве он был самым упрямым и привередливым созданием на свете. Он не будет носить вот эту ткань, не станет есть вот этот овощ. Не станет слушать эту песню, не будет находиться вон в той комнате или укрываться вот этим одеялом. Совершенно точно он не позволит держать себя никому, кроме членов семьи. Иногда даже дяде в руки он не давался — маленький А-Чжань бросался в слёзы, как только покидал мамины руки. В младенчестве всё было не так плохо, ведь новорождённому позволялось оставаться в уединённых домиках с матерью и отцом. Однако, когда он подрос, ему пришлось покинуть их комнаты, покинуть ту сторону горы, куда не пускают посетителей и куда главы кланов и высокопоставленные лица приезжают отдать дань уважения. Сам будучи ещё ребёнком, Сичэнь быстро научился держать младенца так, чтобы ему не навредить, и поддерживать его слишком большую голову. Он часто ходил по Облачным Глубинам, держа на руках маленького брата и тихо показывая тому все свои любимые места рядом с Храмом Предков. Однажды вечером полная луна светит особенно ярко. Лань Сичэнь подходит к стене правил и приподнимает брата, чтобы тому было видно. — Смотри, А-Чжань, — пылко шепчет Сичэнь. — Это наши правила и устои. Я уже их знаю, а ты скоро начнёшь всё это учить, и я хочу, чтобы у тебя к тому времени уже было преимущество. — А-ба-ба, — лопочет его брат, хватаясь за прядь длинных волос. — Смотри, здесь написано: “Во всех поступках руководствуйся благочестием”. Оно, пожалуй, самое важное. — Ба-ма-ба-ба-ма-ба, — говорит Лань Чжань, кивая головой, и тянет Сичэня за волосы в попытке засунуть их в рот. — А-ба-ма-да. — Нет, не ешь! Смотри, видишь, вот тут говорится: “Отринь вредные привычки”. А-Чжань, ты уже нарушаешь правила. Его брат резко поворачивает к нему слишком огромную голову и очень расстроенно что-то лопочет. — Ты прав, прости, — Сичэнь снова прижимает его к груди, осторожно покачивая. — Не волнуйся, я тоже нарушал правила. “Будь строг к себе, но мягок к другим”. Можем принять наказание вместе, что скажешь? Тот лопочет что-то куда более довольное, и Сичэнь начинает идти в сторону домиков родителей. Он осторожно прижимает голову брата к плечу, напевая под нос мелодию для сяо, которую писал к его первому дню рождения, дню, что неуловимо подбирался ближе каждый раз, как Сичэнь забывал за этим следить. Луна сияет до невозможности ярко. Путь к домикам за горой долгий и почти всегда вверх, но всё же Сичэнь не чувствует ни тени усталости. Вес заснувшего брата не замедляет его и не утомляет, а, наоборот, дарит спокойствие. Когда он оглядывается на ту ночь, то вспоминает, как пел ему, давая тысячи обещаний: что никогда не ранит брата и не даст его ранить другим, что будет защищать и останется на его стороне до конца своей жизни. Лучше всего он помнит, что всё не мог понять, как его сердце может столь сильно кого-то любить и не разрываться на части. --- Сезоны сменяются один за другим. Никто не успевает и глазом моргнуть, как младший брат Сичэня уже может говорить и ходить и даже присоединяется на занятиях к другим адептам. А-Чжань быстро вырастает в Лань Чжаня и ещё быстрее в Лань Ванцзи — это имя его брат, кажется, предпочитает больше прочих. Он рассудителен, вдумчив и учтив. Для дяди он самый любимый ученик за долгие годы, и Сичэнь невероятно им гордится. И всё же, Ванцзи сложно находить общий язык с одногодками. Они говорят, что он холоден, безэмоционален и бесчувственен, даже порой зовут его не человеком, и от последнего Сичэнь до побеления сжимает безупречную рукоять новенького Шоюэ. Его брата не так уж и сложно понять, эти дети лишь не озаботились тем, чтобы выучить его язык. Лишь то, что Ванцзи с трудом выражает свои чувства, не значит, что он совсем ничего не чувствует. Он внимает каждому уроку их дяди, Лань Цижэня, и всей душой их придерживается. Всё, что Ванцзи делает, он делает с рвением, что затмевает солнце, но, когда с ним пытаются заговорить одноклассники, столбенеет и с трудом выдавливает хотя бы пару слов перед тем, как вернуться к учёбе. Сичэнь переживает за него, но Ванцзи, кажется, достаточно лишь компании брата, так что он не давит. На Сичэне лежит ответственность раз в месяц отводить брата к родителям. Он знает, что Ванцзи ждёт этих визитов, так что всегда старается приходить вовремя и уже быть готовым. В этот раз, однако, Сичэнь не находит Ванцзи в комнатах адептов, где ожидал его увидеть. Повторяя про себя сутры, чтобы унять пожирающую его изнутри панику, Сичэнь спрашивает первого же встреченного адепта о Ванцзи, и тот указывает в сторону библиотеки. Бегать запрещено, а потому Сичэнь вызывающе быстро шагает через Облачные Глубины. Подойдя ближе, он замечает брата, сидящего за низким столом с чернильницей, кистью и листами рисовой бумаги и что-то пишущего. Первым приходит облегчение — с братом ничего не случилось. За ним, однако, следует замешательство: почему он здесь, если должен быть в другом месте? Хвастать благопристойностью совсем не в духе Ванцзи. К тому же, его одежды белы, а эти чернила не отстирываются. Сичэнь тихо заходит внутрь и садится напротив. Когда брат не поднимает взгляд, Сичэнь легонько его подталкивает. — Ванцзи, — говорит он, а затем ещё раз, настойчивее. — Ванцзи, — и только после этого на него обращают внимание. — Брат, — отвечает Ванцзи, поднимаясь и коротко кланяясь. — Ванцзи, время идти к маме. Почему ты здесь? Сейчас тебе следует отдыхать. Ванцзи смотрит на бумагу, этим привлекая к ней взгляд Сичэня. Иероглифы, пусть явно и выведенные детской рукой, идеальны. Не пролито ни капли чернил. — Я упражнялся, — помедлив, говорит Ванцзи. — Предыдущий лист был далёк от идеала. “Я хотел, чтобы мама и отец увидели идеальный лист”, — вот что слышит Сичэнь. Он тяжело вздыхает. — Ванцзи, мама никогда не желает обсуждать наше обучение, ты это знаешь. Она и без этого будет рада тебя видеть. — Отец, — отвечает Ванцзи, всё ещё не поднимая глаз. Ох. О нет. Сичэнь недостаточно внимания уделял младшему брату. Он так увяз в работе, в подготовке к тому, чтобы возглавить Гусу Лань после смерти отца, что не заметил, насколько Ванцзи было тяжело часами, даже днями, находиться в стороне от всех. Пусть Ванцзи и сказал только одно слово: “Отец”, — но Сичэнь как всегда понял полное значение: “Может, если я сделаю всё идеально, отец покинет уединение ради нас. Может, я заслужу внимание родителей”. Сичэнь сгребает брата в охапку и отрывает от земли, несмотря на то, что тот почти достаёт ему до плеча, и поправляет его лобную ленту. — Диди, родители в уединении совсем не из-за нас, ты и так это знаешь. Они и без этого очень сильно тебя любят, не нужно стараться ещё сильнее. — М-м-м, — бормочет Ванцзи ему в плечо. — “Усердие — ключ ко всему”. — “Люби и уважай себя”, — тепло говорит Сичэнь, начиная идти к дальней стороне горы. Ванци всё ещё прячет лицо в его плече, но его голос звучит чётко. — “С крепкой силой воли можно достичь любых высот”. — “Не спорь с семьёй”, — парирует Сичэнь, — “ведь победу не одержит никто”. На лице брата мелькает тень раздражения. Ванцзи меньше всего любит, когда Сичэнь выигрывает в спорах именно этим правилом, но ничего не говорит. Сичэнь улыбается ему, а затем целует в макушку. — Как насчёт такого: когда мы вернёмся от мамы, я расчешу тебе волосы? От этого Ванцзи оживляется и кивает. Сичэнь широко улыбается в ответ и убирает прядь волос с лица младшего брата. Тогда они ещё, конечно же, этого не знают, но то будет их последняя встреча с матерью. Забравшая её болезнь налетает быстро и, не успевают они оглянуться, как над ней уже проводят похоронные обряды в семейном павильоне. На людях Сичэнь идеальный первый сын, а Ванцзи так же безэмоционален, как и всегда, но всю следующую неделю он разрешает брату жить с ним в ханьши, и они спят в обнимку, словно пытаясь защититься от всего мира. Ради Ванцзи Сичэнь пытается не плакать. Он изо всех сил старается не оставлять его в ханьши одного, но порой он просто вынужден, ведь у него всё ещё есть обязанности перед кланом. Однажды ночью, вернувшись назад, Сичэнь снова не находит Ванцзи в покоях. Охваченный страхом, он бежит сломя голову, громко зовя брата. Какая разница, придётся ли ему завтра переписывать правила, когда в голове всего одна мысль — он должен найти Ванцзи. Он поскальзывается на замёрзшей луже и падает, но едва ли это замечает. Живот от волнения болит куда сильнее, чем ободранная ладонь. Он отряхивает одежды, встаёт и продолжает бежать. Есть всего одно место, куда мог бы пойти Ванцзи и куда бы никто не заглянул. Снег заглушает звуки тяжёлых шагов Сичэня, когда он приближается к Ванцзи, сидящему у цзинши, места, где живёт — нет, жила — их мать. Он стоит на коленях у двери, с головы до ног одетый в траурные белые одежды, вытянув крошечные, трясущиеся руки и держа в повёрнутых вверх ладонях бамбуковый прут. Сичэнь понятия не имеет, как долго он тут сидит. Несмотря на холод, по его маленькому лбу стекает капля пота. Сичэнь резко останавливается перед ним, выхватывает прут из рук брата наперекор его возмущениям и слишком громко говорит: — Лань Ванцзи! Что ты делаешь?! — Пожалуйста, отдай, — с трудом, напряжённо произносит Ванцзи. Он встаёт через боль и тянется за отобранным Сичэнем бамбуковым прутом. — Я должен… Ванцзи должен... — Ты меня до смерти напугал, когда исчез, чтобы просто прийти сюда и… и… зачем? Ты можешь простудиться, можешь заболеть! — Верни прут. Запрещено вмешиваться в наказания других, — Ванцзи снова опускается на колени, держа спину болезненно ровно, выглядя куда старше, чем на свои шесть лет. — Наказание? Кто тебя наказал? — Я! — Ванцзи наконец-то смотрит ему в глаза, и Сичэнь замечает, что тот всё это время плакал. — Дядя всегда говорит, что если Ванцзи будет следовать правилам, то справедливость восторжествует. Но мама мертва. Разве это справедливость? Я нарушил правила, знаю, что нарушил, я должен принять наказание… — он сжимает руки в крошечные кулачки и ударяет ими по ногам, словно пытаясь выбить из себя горе. — ...я должен. Я должен всё исправить, я недостаточно хорош... Сичэнь падает рядом с ним. Он притягивает Ванцзи к себе на колени, заставляет того обхватить свою шею руками, не давая снова себя бить. Ванцзи ёрзает и отбивается, и его возмущения перетекают в бессвязные выкрики, когда он прячет лицо в шее Сичэня. Тот прижимает брата к себе так сильно, что боится ненароком раздавить. — Ты не сделал ничего плохого. Всё это… порой плохие вещи просто случаются, и в этом нет ничьей вины, ты не должен из-за этого причинять себе боль. “Я должен, — слышится Сичэню в шелесте сжимаемых пальцами брата одежд. — Если я сделаю это сам, будет не так больно”. — Ладно, диди. Мы идём домой. Идём домой, поужинаем и никому… — Сичэнь на минуту замолкает, чувствуя, как ломается голос и горят от слёз глаза. — Никому больше не будет больно. Я буду обнимать тебя, пока не перестанет болеть, ладно? Ванцзи кивает, всё ещё пряча лицо в его плече. Сичэнь поднимается, поддерживая брата под коленками, и начинает идти назад к ханьши. Дядя уже там, похоже, пришёл отчитать их за шум, бег и нарушение комендантского часа, но Сичэнь решительно проходит мимо, сжимая зубы, чтобы не всхлипывать подобно Ванцзи. Как только за ними закрываются двери, Сичэнь падает на пол, съезжая вниз, пока, прижавшись спиной к стене, не садится с Ванцзи в своих объятиях. В итоге он и сам начинает рыдать. Брат поднимает глаза и начинает утирать рукавом его щёки, от чего слёзы льются ещё сильнее. — Ванцзи жаль, — говорит тот заплаканным голосом. — Не хотел обидеть брата. — Ты не обижал, не обижал, — отвечает между всхлипами Сичэнь. — Мне просто… Мне страшно и грустно, и я тоже скучаю по маме. Брат обещает, что расстроен не из-за А-Чжаня, а просто расстроен. Ванцзи пожёвывает губу, сжимая и разжимая кулаки, но в итоге подаётся вперёд и обвивает Сичэня руками за пояс, опуская голову ему на грудь. Он ничего не говорит. Ему и не нужно. Сичэнь обнимает его, поворачиваясь так, чтобы закрыть ото всех, и они горюют вместе. В безопасности, скрытые от запретов на шум и любопытных глаз, в мире, где остались лишь они двое. --- После этого они оба меняются. Пусть они и кажутся ближе, чем раньше, рана, оставленная смертью матери, запечатывает их сердца, словно брошенные мечи. Они больше не проявляют друг к другу тепла, особенно Ванцзи. Сичэнь привыкает называть его лишь именем в быту; не диди, не Лань Чжанем и уж тем более не А-Чжанем. Ванцзи никогда особо и не называл Сичэня ласковыми именами, но и те редкие случаи, когда это происходило, сводятся к нулю, и он зовёт его только сюнчжанем и порой Цзэу-цзюнем. Они словно параллельные линии: в идеальной гармонии, но никогда не соприкасаются. К десятому дню рождения Ванцзи они зарабатывают себе новое имя — Два Нефрита Гусу Лань. Сичэнь работает не покладая рук, чтобы избежать упрёков; клянётся стать самым добрым, самым рассудительным, идеальным примером главы клана. Ванцзи с головой бросается в учёбу, следует всё растущему своду правил с таким рвением, словно один неверный шаг рассеет по ветру его душу. Сичэнь никогда не был из тех, кто всерьёз держит обиду или долго злится, но он видит, как за идеальной фарфоровой маской Ванцзи бурлит целый вулкан ненависти, лишь ждущей повода вырваться наружу. Он срывается на одноклассников за малейшую провинность, отказывается вступать с ними в разговоры. Если когда-то у него и были друзья, то теперь их точно нет. Каждый месяц Ванцзи ждёт маму у её дома, несмотря на то, что из её окон давно уже не льётся свет. Порой, когда он не завален работой, Сичэнь приходит туда и сидит рядом. В такие дни он приносит свою сяо в пару к циню Ванцзи, и они дуэтом играют её любимые песни. Что же до их отца… Ванцзи — идеальный пример сыновней почтительности, но, когда не исполняет свой долг, как сына, он не проявляет ничего, кроме холодной сдержанности. Он никогда не срывается на отца, не ведёт себя неуважительно, только вот, когда после смерти матери становится очевидно, что отец не покинет уединения, от их связи остаётся лишь название. На вопросы отца он отвечает односложно и говорит в основном лишь об учёбе и никогда о своих успехах. Цинхэн-цзюнь никогда ни на чём не настаивает, и в глубине души Сичэню обидно, пусть он и прячет это чувство как можно дальше. Пусть сам Сичэнь обходителен и всеми любим, у Ванцзи нет никого, кроме брата и отца. Дядя любит их, но держит на расстоянии вытянутой руки. Пусть он и понимает выбор отца провести жизнь в уединении, даже уважает это, тот заслужил столь прохладные отношения со своими детьми решением держаться от них в стороне. Если тот и недоволен таким отношением Ванцзи, то Сичэнь решительно отказывается это замечать. По большей части те годы смазываются в серое пятно. Дни сливаются в один, и горе сменяется чувством долга. Выделяется лишь визит к их отцу сразу после десятого дня рождения Ванцзи. Их встреча проходит неплохо, пусть и быстро заканчивается; Сичэнь старается, но, если дело не касается бесед о делах клана и обучении, с отцом говорить сложно. Ванцзи даже ещё тише, чем обычно, когда Сичэнь ведёт его назад к покоям дяди. Когда они подходят к дому, он подталкивает его локтем в бок, надеясь вытянуть из глубоких раздумий. Ванцзи шарахается от испуга. Он отшатывается в сторону, словно от удара, но быстро выравнивается перед тем, как виновато посмотреть на Сичэня и отвести взгляд. Грудь Сичэня прошивает испуг, и он заталкивает брата в одну из комнат вдали от входа в дом дяди. Лань Цижэнь не вернётся ещё примерно час, и, если что-то случилось, Сичэню нужно разузнать всё перед тем, как подходить с разговором к дяде. Он опускается на колени перед Ванцзи, который стоит ровно, сложив руки за спиной. Тот растёт так быстро, что Сичэню уже приходится стоять, а не сидеть на коленях, чтобы быть с ним на одном уровне. Он сжимает ладони брата в своих. — Ванцзи, что происходит? Что-то случилось? Ты подрался? Дядя тебя наказал? Ванцзи, если он бил тебя ферулой, то, клянусь, я расскажу об этом старейшинам, у него нет причин так к тебе относиться, ты никогда не нарушаешь правил... — Брат, — голос Ванцзи спокойный и тихий. — Никто меня не бил. Ванцзи предпочитает не касаться других. Сичэнь отпускает руки Ванцзи, словно раскалённые угли, осматривает свои ладони, спрашивая себя, что же в этих руках вызвало в брате страх и отвращение. Не его ли в этом вина? Почему ещё его брат стал бы избегать ласки? Словно читая его мысли, Ванцзи подступает немного ближе. — Дело не в тебе, брат, просто… — он замолкает, складывая руки перед собой и склоняя голову в поклоне. — Я предпочитаю обходиться без них. Прошу, не держи обиды, — добавляет он, но так тихо, словно совсем не хотел этого говорить. — Ванцзи, конечно же, я не обижаюсь. У тебя есть право просить других тебя не касаться, — его брат отступает назад, опуская руки, и Сичэнь поднимается с колен. — Просто хотелось бы, чтобы ты сказал что-то раньше. Обещаешь, что будешь рассказывать мне о таком? Я твой брат, я беспокоюсь. Если тебе что-то нужно, я хочу помочь, — он замирает, когда в голове вдруг всплывает воспоминание. — Это как… как после смерти мамы? Ванцзи кивает, отводя взгляд. — Ванцзи… — Сичэнь не знает, как об этом спросить, но всё равно выдавливает слова, пусть неловко и неуверенно. — Ты… снова себя наказываешь? Он качает головой, и Сичэнь облегчённо вздыхает. — Когда… кажется, словно… грязно или как насекомые, — медленно объясняет Ванцзи. — Когда брат, то не так плохо, но... Сичэню хочется сказать: “Я уже так сильно по тебе скучаю, как я могу держаться на расстоянии вытянутой руки?” Ему хочется умолять брата побороть это вместе, чтобы никому из них не было больно. В итоге он лишь закрывает глаза и кивает. — Хорошо. Если тебе не нравится, я не буду тебя касаться. Если станет хуже, то Ванцзи расскажет брату? Ванцзи встречается с ним взглядом и молчаливо кивает. Мгновение растекается в тысячу перед тем, как снова схлопнуться в одно, когда младший брат Сичэня начинает нетерпеливо дёргаться. Сичэнь мягко улыбается, отправляя его присоединиться к младшим ученикам, тренирующимся с мечом. Наблюдая за тем, как исчезают за дверью широкие белые одежды, Сичэнь опирается на деревянный столб, поддерживающий внутренние двери. Раны от смерти матери уже давно зажили, но каждый раз, когда Ванцзи от него отдаляется, они снова начинают ныть. Острая боль потери загоняет свои иглы ещё глубже каждый раз, когда всплывают воспоминания о временах, когда Ванцзи сидел у него на коленях и читал вслух, или же разрешал Сичэню заплетать его волосы. В эту минуту Сичэнь гадает, ушли ли те дни навсегда. Выйдя из резиденции дяди, он видит Ванцзи, плавно перетекающего из одной стойки в другую, словно он был для этого создан. Даже с маленьким деревянным мечом, который обычно используют дети, брат выглядит изящно. Учитель фехтования постоянно его хвалит, а Сичэнь тяжело вздыхает. Может, так всё и должно было случиться. Сичэнь без малейших колебаний пожертвует собственными желаниями ради благополучия Ванцзи. Сичэнь за него волнуется, а что ему ещё делать, но Ванцзи, кажется… в порядке. Не то чтобы слишком счастлив, но, опять же, яркие проявления эмоций запрещены. Если не считать скрытой вспыльчивости и прохладных отношений с отцом, он вырастает в идеального адепта. Его искусство меча прекрасно, а заклинательство безупречно. Сичэнь им так гордится, к тому же, из всех заклинателей больше всего он любит брать на ночную охоту в близлежащие города именно Ванцзи. Дни перетекают в недели, а затем в месяцы и годы. До того, как он успевает их сосчитать, Ванцзи уже исполнилось пятнадцать, и он заявляет о себе среди заклинателей. Сичэнь слышал, как за спиной о нём шепчутся девушки-адепты (и некоторые мужчины тоже) — его брат желанен. Та, кому он достанется, будет счастливицей, считает Сичэнь, но не хочет смущать брата и не говорит это вслух. Он пытается ненавязчиво подталкивать девушек в компанию Ванцзи, чтобы увидеть, проявит ли он к ним интерес, но всё зря. Относится Ванцзи к ним так же, как и к остальным: ведёт себя идеально вежливо, хоть и выдавливает от силы слов пять, но, в общем, предпочитает говорить о заклинательстве или искусстве меча, а не о личных делах. Тем не менее Сичэнь решает, что, раз Ванцзи сам не заводит друзей, его долг как брата заключается в том, чтобы заставить его подружиться с кем-то, несмотря на все протесты. Именно поэтому он приказывает Ванцзи принять участие в собрании вместе с остальными приезжающими в Гусу адептами его возраста. Ванцзи, мягко говоря, недоволен. — Ванцзи, тебе лишь пойдёт на пользу общение с адептами других кланов, — говорит Сичэнь, пересекаясь с холодным взглядом брата. — Взрослея, тебе придётся отправляться на ночную охоту за пределами границ клана и общаться с заклинателями из других кланов. Тебе стоит изучить их обычаи и привычки. — У меня есть книги, — отвечает Ванцзи. — Я сдружился с главой клана Не именно на лекции, — говорит Сичэнь. — Книги не помогут тебе устанавливать и укреплять связи. Ванцзи слегка кривится и отводит взгляд. — Я знаю, что тебе не нравятся другие адепты. — Они распущены, — Ванцзи всё ещё отказывается встречаться с ним взглядом. — И всё же, — Сичэнь встаёт из-за своего места за столом, чтобы подойти ближе к брату. — Ванцзи, прошу. Дядя будет безмерно рад, если ты подашь другим пример своим присутствием, к тому же в будущем тебе придётся научиться сохранять спокойствие при виде выходок других. — Это приказ, Цзэу-цзюнь? — Ванцзи снова поднимает глаза на Сичэня. — Если нужно, то да, Лань эр-гэ. Ванцзи кланяется. От глаз Сичэня не ускользает чуть преувеличенный жест его рук, с языка Ванцзи переводящийся как: “Я этим очень недоволен, и это не исправит ни одно твоё заверение”. В этом году к ним приезжают неплохие молодые адепты. Первый из них, младший брат Не Минцзюэ, Не Хуайсан, приезжает из дома со слугой, которому, похоже, поручено следить за тем, чтобы он вёл себя благопристойно и всё-таки учился. В последнюю их встречу Хуайсан был ещё мальчиком, выдумывающим истории и подающим чай своим игрушкам в Нечистой Юдоли. Кажется, к великой досаде Минцзюэ, ему так и не полюбились боевые искусства. Своим тонким душевным складом, он, пожалуй, доведёт Ванцзи до нервного срыва. Сичэнь продолжает перебирать варианты. В клане Ланьлин Цзинь довольно много талантливых заклинателей, среди них и наследник клана, Цзинь Цзысюань. Сичэню удаётся недолго поговорить с ним, как только делегация прибывает, и он сразу откидывает и его. Тот, как говорит глава клана Не, “патологически богат” и способен вывести из себя даже Сичэня с его мягким характером. Он даже не хочет представлять, к какой дипломатической катастрофе может привести их с Ванцзи общение. Как и всегда, Цишань Вэнь отказались отправлять своих заклинателей, что оставляет ему только клан Юньмэн Цзян. Цзян Фэнмянь столь благосклонно отправил всех троих детей: Цзян Яньли, прелестную, добрую, талантливую девушку, что, к несчастью, уже помолвлена; Цзян Ваньиня, чьи вспыльчивость и талант заклинателя идут нога в ногу; и усыновлённого подопечного Вэй Усяня, ужасного проказника с исключительным даром. Честно говоря, больше всего надежд Сичэнь возлагает на Цзян Ваньиня, который кажется достаточно благовоспитанным, несмотря на горячий нрав. К тому же он наследник клана Цзян, и это может положить начало очередному крепкому союзу для клана Гусу Лань. Однако, кажется, он и его брат всегда рядом. Несмотря на то, что он младше, Цзян Ваньинь, похоже, считает своим долгом не дать Вэй Усяню опозорить себя и семью. Уже в первую ночь это задание оказывается абсолютно невыполнимым. — Он выпил всё? — Да! — Ванцзи яростно меряет шагами комнату, крепко сжимая рукоять меча. — Недопустимо! Возмутительно! Поверить не могу, что такого адепта допустили сюда... — Ты о молодом господине Вэе, да? — Сичэнь не отрывает взгляда от ответного письма, написание которого отец свалил на него. — Он не из нашего клана. Вполне естественно, что он не знает правил, да? В этом отношении клан Юньмэн Цзян куда… беспорядочнее. — Незнание не освобождает от ответственности. Правила вырезаны на стене у входа, — Ванцзи перестал суетиться и теперь сверлит его яростным взглядом, пусть большинству посторонних и покажется, что выражение его лица никак не изменилось. — Этот адепт не может понять причину, по которой делегация клана Юньмэн Цзян не умела бы читать. Сичэнь поднимает голову, пересекаясь с братом взглядом, и тяжело вздыхает. — Ванцзи... Тело Ванцзи напряжено, как тетива лука, и костяшки его пальцев побелели от попыток задушить Бичэнь. — ...тебе всё ещё придётся посетить лекцию, — заканчивает Сичэнь. Если верить выражению лица, Ванцзи в мгновении от того, чтобы бросить в него свой меч. — Не нужно так, — Сичэнь возвращается назад к письмам. — Подумай, теперь тебе будет ещё проще быть любимчиком дяди. — Я уже дядин любимчик, — бормочет Ванцзи. — Видишь, так держать. Давай, иди. Ванцзи откидывает волосы за спину так, словно посылает его далеко и надолго, и Сичэню невероятно сильно хочется его окликнуть. — Может, встретишь ещё кого-то, кому нравится драться с незнакомцами в три часа ночи за алкоголь. Ванцзи резко разворачивается, действительно хмурясь (выражение лица, которое сможет заметить кто-то, кроме Сичэня? у него явно неприятности) и стискивает зубы перед тем, как повернуться на пятках и унестись в сторону учебного павильона. “Он найдёт друзей, — думает Сичэнь, растягивая губы в безмятежной улыбке. — Он найдёт друзей, даже если это его убьёт”. --- Сичэнь передумал. Заставлять Ванцзи посетить лекцию было плохой затеей. Каждый день, спрашивая, как у него дела, Сичэнь слышит лишь: “Вэй Усянь сказал, что нам стоит использовать тёмную энергию”, “Вэй Усянь пытался переписывать правила клана вверх ногами” и “Вэй Усянь пронёс в рукаве бамбуковый стебель, чтобы тыкать меня им в библиотеке”. Если Сичэню посчастливится больше никогда не слышать имя Вэй Усяня, то его жизнь станет в разы лучше. Серьёзно, если Ванцзи так заводит друзей, то всё, наверное, в порядке, но Сичэню приходится напоминать себе о цели каждый раз, как имя Вэй Усяня срывается с губ брата. Обычно это сводится к тому, что он всё время пытается сдерживать крик. К этому моменту Сичэнь уже всерьёз заинтересован в их с Вэй Усянем дружбе, однако, когда он слышит от брата: “Сегодня Вэй Ин пытался заставить меня читать эротическую книгу!” — то неприлично резко вскидывает голову. — Вэй… Ин? — Да! Кто ещё, брат, кроме Вэй Ина? Он взял обложку с моего сборника поэзий! Я почти вызвал его на дуэль посреди библиотеки. — Нет, в это я могу поверить, — отвечает Сичэнь, — но Вэй Ин? — Да, Вэй Ин, — Ванцзи кажется раздосадованным и словно не понимает важности сказанного. — Брат, этот адепт возмутителен, я не могу поверить... — Ванцзи, — останавливает его Сичэнь, пользуясь возможностью, чтобы рассмотреть брата повнимательнее. Его волосы самую малость растрёпаны, осанка свободнее, чем обычно, но больше всего Сичэня поражает то, что его уши полыхают ярко-красным. Ладно. Теперь куда понятнее, почему Ванцзи не проявлял интереса к девушкам-адептам, к которым его подталкивал Сичэнь. В голове Сичэня кружат тысячи мыслей, но он ясно понимает: ни в коем случае нельзя выдать то, какой милой ему кажется эта влюблённость. На самом деле, сейчас не время показывать, что он вообще что-то понимает, поэтому Сичэнь просто решает не подавать виду. — Я уверен, что у дяди найдётся для него новое наказание. Возможно, его заставят стоять на коленях, раз переписывание правил, похоже, на него не работает. Ванцзи замирает, а его уши необъяснимым образом краснеют ещё сильнее. — Я… ну, его уже не раз наказывали, уверен, что вскоре он заслужит это снова. — Как знаешь. В конце концов, дядя поручил наказания тебе. Ванцзи уходит от ответа, упомянув что-то о медитации, и уносится прочь. Сичэнь изо всех сил старается давать Ванцзи шанс оказаться рядом с этим мальчишкой. Когда появляется возможность, он берёт Вэй Усяня и Цзян Ваньиня на битву с бездонным омутом и наблюдает за тем, как Ванцзи стоит к нему сначала слишком близко, а потом слишком далеко, и решает, что брат совсем безнадёжен. И потому ну и что, если он указывает Вэй Усяню на холодные источники, где Ванцзи точно будет медитировать после того, как они оба нарушили комендантский час и попали за это в неприятности? Его брат ведь первый шаг сам не сделает. Не то чтобы Сичэню нравилось поддразнивать своего, как оказалось, легко смущающегося брата, но лекции длятся всего год, и у Ванцзи не так много времени насладиться своей первой влюблённостью. В конце концов, не так давно были те школьные годы, когда сам Сичэнь был страстно увлечён очаровательной гостьей. Чувства были так же сильны, как и скоротечны. Вэй Усянь — парень неплохой, пусть и дебошир, и происходит из хорошей семьи, но вряд ли тянет на звание родственной души. Если рядом с ним его брат счастливее, Сичэнь готов помочь. --- Через год ничего не угасает. Вэй Усяня отправляют домой после драки с Цзинь Цзысюанем за честь его шицзе. Сичэнь уже не заставляет Ванцзи ходить на лекции после того, как дядя выказал беспокойство насчёт “неуправляемых адептов”, что плохо влияли на его поведение, но тот прекращает даже находиться рядом с остальными гостями и на долгие дни исчезает в уединённой медитации. Младшие адепты поговаривают, что, проходя мимо его комнаты, слышат льющиеся тихими днями звуки циня. Сичэнь пытается подбодрить его, но безуспешно — пока не приходят новости о скором собрании в Цишане. С этим он спешит в покои брата, и Ванцзи словно просыпается, начинает учиться и тренироваться в подготовке к охоте с таким рвением, будто завтра конец света. Это катастрофа. Сначала Вэй Усянь даже не узнаёт Ванцзи. Затем он ведёт себя неподобающе игриво: срывает ленту со лба Ванцзи, заставляя брата Сичэня сбежать назад в их лагерь и, ну как бы так сказать, дуться на него весь остаток собрания. “Наверное, это конец”, — говорит себе Сичэнь, покупает брату новые струны для циня, и они начинают работать над песней для создания иллюзий. Ванцзи ещё немного дуется до тех пор, пока Сичэнь не готовит ему варёные креветки, зная, что это любимое блюдо брата (ну, во всяком случае, он очень вежливо просит госпожу Инь с кухни их приготовить, что она и делает, потому что Сичэнь её любимчик, а Ванцзи в её списке сразу за ним). Пусть их и снова лишь двое, но разве этого когда-то было недостаточно? Всё это забывается, когда Облачные Глубины настигает ад. У ада есть имя. Имя это — Вэнь Сюй. Вэнь Сюй врывается с ложными обвинениями против Гусу Лань, заявляет, что они украли строго охраняемые тайные техники клана Цишань Вэнь. Появляется он, убив на месте их заклинателей, охранявших врата. Он требует платы кровью. — Я уже снял барьеры, — их дядя вкладывает ещё одну книгу в лежащую перед Сичэнем сумку. — Ты должен на всех парах, не останавливаясь, нестись как можно дальше. Поезжай на север, в Ланьлин; сейчас Башня Кои для тебя самое безопасное место. Здесь, на дальнем склоне, дядя собрал самые ценные тексты их клана и кладёт их в седловые сумки самой быстрой лошади. Вторую часть книг Сичэнь несёт в переделанном для этого мешочке цянькунь. Даже так далеко от главных зданий он всё ещё слышит крики их людей. Он резко поворачивает голову, но дядя пресекает его попытку вернуться. — Сичэнь. Я знаю, ты хочешь помочь, но это… если мы не сможем спасти наши тексты, наши техники, то клан Лань, считай, мёртв. Если ты останешься, Вэнь Сюй сожжёт эти тексты и, возможно, тебя вместе с ними, — его голос ровный и выверенный, но Сичэнь всё равно слышит, как он дрожит при мысли о потере племянника. — Это будущее наших людей, ты — будущее наших людей. Сичэнь уже в слезах и даже не пытается их утереть. Он едва выдавливает лишь одно: — Ванцзи... — Ванцзи уже почти взрослый мужчина, и он не дурак, — дядя поднимает руку и большим пальцем вытирает слезу со щеки Сичэня, словно он снова ребёнок. — Я останусь здесь, чтобы вместе с твоим отцом и старейшинами защитить его и других адептов. Клянусь, твой брат будет здесь, когда ты вернёшься. Сичэнь прикусывает губу. Он отворачивается и поднимает лицо к луне, зажмуривается, пытаясь вспомнить, как звучала тишина в месте, которое он называл домом. Ему хочется вырезать её в своей душе, держать поближе к сердцу. Затем он кивает и, быстрым движением оседлав лошадь, уносится в сторону леса. --- Два дня подряд Сичэнь скачет день и ночь. Ко второму закату он почти сваливается со вспотевшей и покачивающейся лошади. Он переводит её на шаг, высматривая безопасное место для отдыха, где можно будет спрятать лошадь и книги, предпочтительно рядом с чистой водой. Кто-то за ним прочищает горло. Без единой капли грации всполошившийся Лань Сичэнь падает с лошади прямо в грязь. Напугавший его незнакомец спешно помогает ему подняться и, вытянув руки, кланяется, как только они оба оказываются на ногах. Он низкий и изящный, а черты его лица плавны и добры. Ему, должно быть, не больше двадцати. — Этот низменный заклинатель приносит тысячи извинений Цзэу-цзюню, — говорит незнакомец, выпрямляясь, лишь когда Сичэнь мягко касается его рук в немой просьбе не кланяться. — Я узнал одежды вашего клана и хотел привлечь внимание. Должно быть, вы бежите от напавшего на ваш дом Вэнь Сюя? Мужчина кажется знакомым, но Сичэнь никак не может понять откуда, и оттого его необычайно глубокая осведомлённость в сложностях его ситуации довольно серьёзно волнует. — Извините, молодой господин, — всё же говорит Сичэнь, — но этот заклинатель должен признаться, что не помнит нашего знакомства. — Конечно, конечно. Я был лишь слугой молодого господина Не Хуайсана, когда наши пути пересеклись в Гусу. Меня зовут Мэн Яо, — он улыбается, мягко и искренне, и продолжает. — И пусть наши с главой клана Не пути разошлись, услышав о постигшем ваш клан несчастье, я счёл своим долгом прийти вам на помощь в благодарность за все полученные в вашем доме знания. Он снова пытается поклониться, и снова Сичэнь мягко его останавливает. — В этом нет никакой нужды. Я более чем глубоко почтён новой встречей с вами, молодой господин Мэн, но, боюсь, вы знаете о ситуации не больше моего. Меня отправили в Башню Кои на встречу с главой клана Цзинь, и мне стоит отправляться в дорогу, — это совсем не ложь, но Сичэнь пока не уверен, можно ли открывать всю правду. — Если же хотите помочь, прошу, сопроводите меня в место, где я смогу немного передохнуть, прежде чем продолжить путь. Мэн Яо яростно качает головой. — Нет-нет, именно поэтому я отправился на ваши поиски. Вас объявили пропавшим, люди Вэнь Сюя вас ищут. Если продолжите путь в Ланьлин, то вас точно найдут, — он бросается вперёд и хватает Сичэня за руку в жесте искренней обеспокоенности, к которой тот совсем не привык. — Прошу, позвольте этому заклинателю помочь. Вам понадобится место, где можно скрываться до тех пор, пока возвращение к семье не станет безопасным. У меня есть маленький домик со скотом и огородом, я почту за честь позволить вам остаться до тех пор, пока опасность не минует. Если на этом пути вас настигнет несчастье, моя совесть никогда не найдёт покоя. Сичэнь тяжело вздыхает. Ход его мыслей более чем понятен, и если новости о несчастье достигли этого молодого человека, то они наверняка донеслись до Ланьлина и, возможно, даже дальше. Может, люди Цзинь Гуаньшаня его ищут, но тогда этим же занято множество воинов Вэнь Сюя. Невелика вероятность того, что он справится с этим сам, и он не может позволить себе рисковать. С собой он несёт все знания клана Лань. Встретившись взглядом с Мэн Яо, он закрывает глаза и коротко кивает. Мэн Яо громко вздыхает с облегчением. — Прошу, позвольте взять вашу лошадь, Цзэу-цзюнь. Я привёл с собой мула, можете поехать на нём. Я живу всего в часе умеренной езды отсюда. Истощённый, Сичэнь находит силы лишь кивнуть и не без труда залезть на мула, которого подводит Мэн Яо. Кажется, пару раз он даже засыпает в пути, но, как и было обещано, они всё же приходят к маленькому домику. Как только они заканчивают кормить и поить животных, Мэн Яо пытается сопроводить его прямо в постель, но Сичэнь настаивает на том, чтобы сначала позаботиться о книгах. Мэн Яо ведёт его к маленькой спрятанной в полу двери с невидимым замком. Приоткрыв её, Сичэнь сразу понимает, что убежище уже было обустроено для хранения хрупких вещей. — Я подумал, что, скорее всего, Цзэу-цзюнь будет ехать с сокровищами клана Лань, — объясняет Мэн Яо, — и взял на себя смелость подготовить для них место, которое, надеюсь, подойдёт вашим требованиям. Вместо ответа Сичэнь начинает выкладывать книги. Он осторожно убирает их в потайную комнату и для пущей безопасности укрывает защитными талисманами. Мэн Яо помогает, передавая из сумок том за томом, пока те не пустеют. Сичэнь закрывает все их печатью и ещё парочкой талисманов, а затем скрывает дверь под толстым плетёным ковром. Лишь после этого он позволяет себе опуститься на узкую циновку и, несмотря на ранний час, проваливается в беспробудный сон. --- Когда он просыпается на следующий день, лошади нигде нет. Сичэнь вбегает на кухню, готовый требовать объяснений, но Мэн Яо его опережает. — Цзэу-цзюнь, уверен, вам хочется знать, куда подевалась ваша лошадь, но дело в том, что столь прекрасная кобыла весьма узнаваема, — пусть он неловко мнёт пальцы, его голос звучит искренне. Сичэнь остаётся в дверях, пока Мэн Яо подходит ближе. — Этот заклинатель отправил её с доверенным торговцем, обменяв её на гнедого коня, сейчас стоящего за домом. Ей не причинят вреда, и Цзэу-цзюнь в любое время может отправиться в путь на гнедом, я лишь... — Понимаю, — когда начинает униматься паника, Сичэню хватает предусмотрительности, чтобы заранее схватить Мэн Яо за руку и не дать поклониться. — Вы лишь поступили здраво. Я благодарен за то, с каким вниманием вы к этому подошли, когда этого не смог сделать я. Мэн Яо начинает кланяться, и Сичэнь почти что успевает ему помешать, но мужчина всё же понимает свою ошибку и вместо этого указывает на низкий столик. — Прошу, я приготовил чай и рисовую кашу. Цзэу-цзюню нужно сохранять силы, пусть сейчас вы можете лишь скрываться. Подчиняясь, Сичэнь опускается за стол и в тишине покорно пьёт чай и ест рисовую кашу. Закончив, он отправляется мыть тарелку под осторожным взглядом Мэн Яо. — Всё хорошо? — поколебавшись, спрашивает тот. — Цзэу-цзюнь не обязан ради меня есть то, что ему не по нраву. — Было вкусно? — почему-то это срывается с губ Сичэня вопросом, но он действительно сбит с толку. Ему самому казалось, что он ведёт себя достаточно любезно, но, возможно, на его лице отразилось беспокойство за семью, и Мэн Яо воспринял это как неудовлетворённость пищей? — Цзэу-цзюнь во время еды был так тих... — Ох! Нет, это лишь одно из правил моей семьи — не говорить во время еды, — Сичэнь переворачивает тарелку, оставляя её сушиться, и, улыбнувшись ему, коротко кланяется. — Приношу свои извинения за это недоразумение. Я позабыл, что вы совсем недолго пробыли в Облачных Глубинах. Мэн Яо склоняет голову, всё ещё не опуская напряжённых плеч. — Ах, конечно же. Мне не стоило делать поспешных выводов. — Вы не обязаны этого делать, — говорит ему Сичэнь, сам удивляясь тому, с какой простотой срываются эти слова. — В смысле, держаться со мной столь учтиво. Вы нашли меня, лишь чтобы спасти мою жизнь и будущее моего клана. Скорее всего, в свете этих событий мы проведём немало времени вместе, а потому можем обойтись без формальностей. Зовите меня Лань Сичэнем. — Конечно. Лань Сичэнь тоже может звать меня по имени, — Мэн Яо мягко ему улыбается. — Мне нужно отправиться в город за припасами. Прошу, чувствуйте себя как дома. Сичэнь так себя и чувствует. Жить с Мэн Яо… на удивление просто. Как только он привыкает к Сичэню, оказывается, что у них довольно много общего. Они вместе присматривают за домом и ведут оживлённые беседы за чаем. Сичэнь проводит долгие часы за медитацией и игрой на сяо, пока Мэн Яо выходит в город за припасами и свежими новостями, а ещё чтобы выполнить обязанности счетовода в местных лавках. Кажется, что он почти — почти — дома, ведь они с Ванцзи так же двигались в идеальной гармонии, никогда не соприкасаясь, но чувствуя уют и близость. В такие моменты Сичэнь не чувствует себя столь потерянным и одиноким, может сделать вид, что всё хорошо и что от семьи его не отделяют обстоятельства совсем не в его власти. Вскоре приходит время, когда оттягивать стирку одежд становится невозможным. Это ставит Сичэня в затруднительное положение — до этого он никогда не стирал одежды сам. Не может быть, чтобы это оказалось так уж и сложно: он первый молодой господин одного из великих кланов, и если его что-то и сломит, то это точно будут не одежды. Он неловко идёт в дворик за домиком вслед за Мэн Яо, неся с собой корзину с одеждой, пока они не останавливаются у протекающей совсем близко реки и Мэн Яо не присаживается у берега. Жестом он просит Сичэня присоединиться и забирает у него корзину, ставя её между ними, и подвязывает рукава, открывая взгляду загорелые, жилистые руки, которые, с учётом его происхождения, кажутся на удивление сильными. Сичэнь внимательно наблюдает за тем, как Мэн Яо достаёт одежды из корзины, опускает в чистую воду и начинает тереть. Похоже, он следит за этим слишком долго, потому что Мэн Яо поднимает голову и улыбается. — Все в порядке, Лань-сюн? — Да, да! — Сичэнь опускается на колени рядом с ним и берёт один из своих поясов. Закатав рукава, он окунает его в воду, чуть вздрагивая, когда капли летят прямо на него. Решив, что так и должно быть, Сичэнь продолжает, пытаясь повторять движения Мэн Яо. Он берёт пояс в руки, успокаивая себя тем, что это не должно быть сложно. Левой рукой придерживая одну сторону, правой — другую, Сичэнь пытается натянуть ткань, чтобы оттереть её от грязи. Вместо того, чтобы постирать пояс, Сичэнь одним плавным движением разрывает его пополам. Он достаёт испорченные одежды из воды как раз вовремя, чтобы увидеть широко открытый рот и распахнутые глаза Мэн Яо. Взгляд его друга перескакивает с ладоней и предплечий Сичэня на его лицо, затем на изорванный пояс и опять на руки. После очень долгого мгновения, за которое Сичэнь с неловкостью замечает, сколько воды попадает на одежды — те, в которых он сейчас, — Мэн Яо всё же подаёт голос: — Лань-сюну, пожалуй… до этого никогда не приходилось стирать свои одежды? Сичэнь морщится. — Это столь очевидно? Мэн Яо прячет смешок за ладонью, второй придерживая на коленях уже отжатую нижнюю рубаху. — Пожалуй, свои минусы есть даже в том, чтобы родиться в одном из самых влиятельных кланов заклинателей. Сичэнь брызгается в него водой. Мэн Яо отвечает тем же. На мгновение они замирают, признавая тупиковость ситуации, пока Мэн Яо не заходится смехом, утягивая за собой Сичэня. Успокоившись, он жестом просит корзину, пока Сичэнь не передаёт её, тяжело вздохнув. — Я разберусь с этим. Не можем же мы позволить тебе испортить все эти дорогие голубые одежды. Иди, приготовь обед. Я знаю, ты сможешь приготовить рис и чай, ничего не разбив, — его поддразнивания звучат добродушно и безобидно. — Идите уже, молодой господин Лань, оставьте стирку на простолюдинов. Мэн Яо всегда неизменно добр, и Сичэнь замечает, как его обеспокоенное сердце проникается к тому симпатией. Когда их достигают новости о ранах и слабеющем здоровье отца Сичэня, тот даёт ему выговориться об отношении отца к своим детям, рассказывает то, о чём до этого, пожалуй, знал только брат. Он чуток и приятен в общении, а ещё изо всех сил помогает Сичэню оставаться в курсе событий мира заклинателей. Он, может, и не слишком одарён в заклинательском искусстве, но прилагает все усилия, чтобы сделать это место как можно более похожим на дом: покупает еду, свойственную Облачным Глубинам, и всегда приветствует его широкой улыбкой по возвращению из города. Именно поэтому, когда он появляется в дверях с ничего не выражающим лицом, Сичэнь сразу же понимает, что что-то не так. — Мэн Яо? — нерешительно спрашивает он. — Лань-сюн, — отвечает Мэн Яо. — Прошу, присядь, прежде чем я сообщу тебе новости. Сичэнь так и поступает, пусть это совсем не унимает волнения. — У меня плохие новости из Облачных Глубин, — Мэн Яо делает глубокий вдох. — Твоего брата забрали в Цишань. Клан Вэнь требует, чтобы каждый клан прислал первых адептов и ещё нескольких учеников в Безночный город на обучение. Сичэнь хватается за сердце, словно это не даст вырваться ему из груди. — Нет. Нет, дядя никогда этого не позволит. Твой источник, должно быть, ошибается. — Кажется, у твоего дяди не было выбора, — Мэн Яо опускается на колени рядом с Сичэнем и успокаивающе касается его предплечья. — Извини. Мне жаль, что я не могу ещё чем-то помочь. Сичэнь скидывает его руку. — Мне нужно возвращаться в Облачные Глубины. Нет, на это нет времени... Я еду прямо в Цишань. Он встаёт, и Мэн Яо поспешно вскакивает на ноги следом за ним. — Прошу, брат, не нужно! Ты ничем не поможешь! Кто знает, может, это всё уловка для того, чтобы заставить тебя выйти из убежища! — Тогда эта уловка работает, — шепчет Сичэнь, снимая Шоюэ с его места у двери. — Я должен защитить брата. Прошу, Мэн Яо. Мужчина бежит к двери и закрывает её собой, вытянув руки в стороны. — Нет! Прошу, ты только подумай! У Вэнь Жоханя твой брат, и он хочет заполучить и тебя. Почему, думаешь, Вэнь Сюй рассказал всем о том, что ты пропал? Ведь если бы он просто не мог тебя найти, то заявил бы, что ты погиб при осаде Облачных Глубин, и избежал бы позора. Зачем же жертвовать гордостью и объявлять о своём провале во всеуслышание? Заметив, что Сичэнь уже не пытается прорваться, он немного успокаивается и продолжает. — Зачем вообще нападать на клан Лань? Вы сильны и дисциплинированы. Все поймут, что любые заявления о ваших грехах заведомо ложные. Почему не Юньмэн Цзян, более слабый клан, граничащий с Вэнями? Почему не Цинхэ Не, чьи главы славятся своим дурным нравом и потому станут куда более понятной целью? Сичэню нечего на это ответить. То, о чём вещает Мэн Яо, раньше даже не приходило ему в голову; честно говоря, он совсем не понимает, как это связано с похищением Ванцзи. Мэн Яо сам отвечает на свои же вопросы. — Потому что у вас есть то, что ему нужно! Сокровища клана Лань! Если ты покинешь убежище, то он их найдёт. Он взял твоего брата в заложники, чтобы выманить тебя, потому что при осаде Облачных Глубин он не нашёл ни тебя, ни сокровища. Если ты сейчас сам придёшь к нему в руки, то тебя ждёт верная смерть. Как думаешь, что произойдёт с кланом Гусу Лань, если ваши сокровища попадут к нему в руки? Лань эр-гэ, тебе повезёт, если выберешься оттуда живым! — Мэн Яо звучит совсем отчаянно. Когда его слова оседают в голове Сичэня, он, пошатываясь, отступает назад, ударяясь лодыжками о стол. Мэн Яо не останавливается; Сичэнь ещё никогда не видел такого жара в его глазах. — Твоего брата могут навсегда забрать в клан Вэнь. Как, думаешь, он будет с этим жить? Или, что хуже, Вэнь Чжулю может расплавить его ядро, превратить в обычного человека без капли заклинательских сил! Сейчас ты можешь защитить его только тем, что останешься здесь, в безопасности! Появившиеся словно по волшебству слёзы Сичэнь замечает, лишь когда они уже текут по щекам, падая на колени, и он до побеления сжимает пальцы на рукояти меча. Прижав ладонь ко рту, Сичэнь пытается подавить подступающие к горлу всхлипы. Он действительно бесполезен. Как всё так обернулось? Его брата, раненного и испуганного, утащили в самое опасное место в мире, а Сичэнь даже пальцем не может пошевелить, чтобы ему помочь? Мэн Яо опускается на колени рядом с ним, осмотрительно отводя взгляд. Сичэнь ценит эту попытку сохранить его гордость. — Прямо сейчас, — начинает Мэн Яо, — весь мир заклинателей стоит на острие ножа. Против клана Вэнь копится всё больше и больше негодования и злобы. В следующий раз, когда Вэнь Жохань сделает неосторожный шаг, — что, как по мне, случится куда скорее, чем мы того ожидаем, — они перельются через край, и, когда это случится, ни у кого больше не будет времени беспокоиться о книгах и сокровищах. Лань Сичэню нужно лишь ещё немного потерпеть. Сичэню кажется, что всё тело онемело, словно он провёл слишком много времени в холодном источнике. Сил у него хватает лишь на то, чтобы беззвучно кивнуть, доползти до соседней комнаты и закрыть за собой дверь. Если он запрётся здесь, то чем будет отличаться от отца? Правда ли тогда, что сыновья клана Лань действительно обречены жить с разбитым сердцем? Он сидит, свернувшись на полу, и за столь неподобающую позу дома ему пришлось бы переписывать правила по меньшей мере день, но сейчас у него нет сил о таком беспокоиться. Сам того не заметив, он засыпает. Когда на следующий день в пять часов утра поднимается солнце, Сичэнь просыпается под какофонию онемевших суставов и отлёжанного плеча. Неважно. В свете того, что уже произошло, что происходит с его семьёй, это мелкое неудобство кажется меньшим из того, что он может сделать. В последнее время он позволил себе размякнуть, и теперь от этого страдает его дух. Сичэнь садится в позу лотоса и пытается очистить разум. Всю следующую неделю он лишь медитирует и помогает Мэн Яо с делами по дому, когда это необходимо. Он практикует цигун, тао инь и инедию, пропускает энергию через каждый даньтянь и назад в центр золотого ядра. Тишина и прохладная чистая энергия форм помогают ему оставаться на месте. Его не сбивает с пути даже ужасная новость о том, что его брат заточён в заваленной пещере и помощь по меньшей мере в неделе пути. Он сжимает руки, пока ногти не врезаются в ладони, и тихо повторяет правила, с каждым выдохом напоминая себе, что, даже если сейчас он отправится в путь, его поймают по дороге в Цишань. Про себя он молит трёх властителей, пятерых императоров и восьмерых бессмертных осветить небесный путь и сохранить в целости душу брата, а если можно, то и его тело. Он не спит и отказывается от еды, проводя всё время в состоянии медитации и копя энергию. Он молчаливо и неуклонно бдит, пока Мэн Яо чуть не ломает дверь, чтобы сообщить ему новую весть: Ванцзи спасён. Он не мёртв, все конечности при нём, и он отправился назад в Гусу. Сичэнь едва не теряет сознание. Он никогда не чувствовал такого облегчения, такого истощения. Сичэнь вскакивает на ноги и бредёт к дверям, чтобы убедиться, что это не сон. Мэн Яо почти что заталкивает его на кухню, настаивая на том, чтобы он поел. — Осталось недолго, Лань Сичэнь, — говорит он, пока Сичэнь делает пару глотков чая и давится горстями риса, слишком уставший, чтобы чувствовать голод. — Кажется, словно все задержали дыхание. Скоро ты увидишься с братом. Сичэнь находит в себе силы лишь на слабый кивок и попытки не заснуть прямо за столом. Мэн Яо помогает ему дойти назад до комнаты, где весь следующий день он спит беспробудным сном. --- После этого всё возвращается в относительно привычное русло, пусть общее напряжение и чувствуется даже в их домике. Никто не ждёт начала бури сильнее, чем Сичэнь. Надежда вспыхивает в его сердце каждый раз, когда Мэн Яо возвращается из города, и снова гаснет, когда тот не приносит никаких новостей. Пока одной ночью его не расталкивают. — Лань-сюн! Просыпайся! Вэнь Чао сжёг Пристань Лотоса дотла! Глава клана Цзян и его жена мертвы, а дети пропали без вести! Глава клана Не выступил против его своеволия и, вероятнее всего, за ним скоро последует глава клана Цзинь! Война не за горами! — Мэн Яо нависает над ним, протягивает Шоюэ и Лебин. Всё ещё плохо соображающий через сон Сичэнь никак не может понять, почему же тот так радуется столь ужасному горю. Доходит до него лишь после следующих слов Мэн Яо. — Брат, ты можешь отправляться домой! Сичэнь в то же мгновение вскакивает на ноги. — Я могу отправляться домой, — вторит он, не до конца веря своим же словам. — Мэн Яо, я могу отправляться домой? — Я уже начал собирать твои вещи! — Мэн Яо уже выскочил в соседнюю комнату, но говорит так громко, что Сичэнь всё равно его прекрасно слышит. — Если хочешь, то я могу отправить их в нужное место, если ты решишь лететь? Сичэнь быстро завязывает пояс и выходит за ним. — Нет. Нет, это мой долг. — Знал, что брат так и скажет, — отвечает Мэн Яо. — Тогда у меня есть для тебя небольшой подарок. Я обменял мерина на твою прежнюю кобылу. Торговец снова проходил через город! В то мгновение, когда волнение последних проведённых здесь недель начинает затихать, Сичэнь чувствует, как его омывает волной доброты от Мэн Яо. Он протягивает руку, хватая его за предплечье и смотря прямо в глаза. — Поезжай со мной, — говорит он. — Ты сделал для меня куда больше, чем я смел бы просить. Тебе всегда найдётся место в Облачных Глубинах — или же я могу написать главе клана Не и рассказать о том, какую помощь ты мне оказал, как ты проявил ко мне добро, которого в этом мире так мало. Уверен, что бы ни случилось между вами до этого, всё ещё можно исправить. Мэн Яо улыбается ему, накрывая руку Сичэня собственной. — Твоё предложение куда щедрее, чем я заслуживаю, но, боюсь, у меня ещё есть дела в другом месте. Все мы должны идти своей дорогой, чтобы свергнуть зло, истязающее этот мир, — он делает глубокий вдох, на мгновение, кажется, оказываясь далеко-далеко, а затем снова встречается взглядом с Сичэнем. — Брат, вскоре жди от меня письма? Сичэнь встаёт и сгибается в поклоне. — Я буду ждать с нетерпением, — отвечает он перед тем, как оседлать лошадь и умчаться во тьму ночи. --- Путь до Облачных Глубин занимает ещё два дня. В этот раз Сичэнь время от времени останавливается передохнуть, ведь в спину ему больше не дышат вооруженные враги. Когда на второй вечер он приезжает к подножью горы, то вверяет сокровища клана страже и адептам, что встречают его у входа, а затем становится на Шоюэ и на всех парах мчится к вершине. Сердце бешено колотится в груди. Какая-то его часть боится того, что, помедли он лишь мгновение, и всё успеет исчезнуть. Сичэнь летит над тлеющими руинами и пеплом, но не останавливается. Знает, куда ему нужно, как и знает, кого стремится увидеть. Он чуть не сваливается с меча, когда замечает Ванцзи в привычных безупречно белых одеждах, и спускается на землю так быстро, что в сравнении и падение казалось бы медленнее. Его брат стоит в саду за цзинши, сложив руки за спиной. — Ванцзи! — зовёт его Сичэнь. Ванцзи резко разворачивается на голос. На его лице проступает такое облегчение, что Сичэню кажется, словно кто-то из них — или оба — вот-вот расплачется. — Гэгэ, — едва слышно выдыхает он. Сичэнь не знает, как попросить его обняться хотя бы раз, хоть сейчас, как чувствует, что брат обвивает руками его пояс и прячет лицо в изгибе шеи — прямо как в детстве. — Брат здесь. С тобой всё хорошо. Мы здесь, в безопасности, — говорит он, обвивая руками плечи Ванцзи и запуская пальцы в его длинные волосы. — С тобой всё хорошо, — повторяет Сичэнь, несмотря на то, что излишние слова запрещены, ведь ему нужно убедить себя в этом. — Хорошо, — вторит Ванцзи. — Здесь. В безопасности. Живой, — добавляет он, и Сичэнь чувствует, как тот переживал, как его ранило исчезновение брата. По тому, как напряжённо он держит спину, становится очевидно, что Ванцзи ранен, пусть и пытается это скрыть, и в душе Сичэня клокочет что-то, похожее на злость. Они стоят так куда дольше необходимого и в итоге отступают. Сичэнь перехватывает запястье Ванцзи, проверяя его пульс, убеждаясь в том, что раны несерьёзны. Прощупав цзиньмай, он не чувствует никаких повреждений золотого ядра. — Что случилось? Почему тебе больно? Сичэнь вдруг понимает, что схватил его за оба запястья. Ванцзи, однако, не пытается их выдернуть, и Сичэнь его не отпускает. Кажется, все молитвы и медитации всё же возымели действие. Ванцзи переводит взгляд вниз, на ногу, и Сичэнь замечает, что он, пусть и едва заметно, но всё же пытается на неё не опираться. — Цишань Вэнь, — говорит тот. — Целители уже осмотрели. Она восстанавливается. Беспокоиться не о чем. — Ты оказался заточён в пещере с Черепахой-Губительницей? Как же бесчестно поступил клан Вэнь... — Вэй Ин был там. Убил чудовище, — Ванцзи, воспользовавшись моментом, отвечает ему тем же и проверяет уже пульс Сичэня, а затем молча отпускает, убедившись, что тот в порядке. — Вэй Ин… стал больше, чем другом. Для меня. С мгновение Сичэнь просто на него смотрит. Как хорошо, что он привык думать, прежде чем говорить, ведь едва ли “да кто бы, чёрт возьми, подумал” можно счесть приличным ответом в подобной ситуации. Заметив, что от его молчания Ванцзи начинает нервничать, Сичэнь кладёт руку ему на плечо и улыбается. — Я понимаю, Ванцзи. Он добрый молодой человек с большим сердцем. Твои чувства вполне естественны. Я рад, что он был рядом и прикрывал тебе спину. Если бы Сичэнь не знал его так хорошо, то решил бы, что из Ванцзи разом ушло напряжение. Ещё несколько дней он будет смеяться над тем, что его умный, проницательный диди был так очевидно влюблён и понял это, лишь когда оказался заперт в пещере с предметом своей симпатии, но ему в то же время и больно от того, что это причинило тому столько страданий, что он хоть на мгновение подумал, что Сичэнь ответит ему совсем не безоговорочной поддержкой. Разве Ванцзи до сих пор не понял? Если его это осчастливит, то Сичэнь готов даже Луну с неба снять. Их мгновение нежности прерывается тяжёлыми шагами дяди, доносящимися от арки. — Лань Хуань! — говорит тот, и, пусть Сичэню уже почти двадцать четыре, этот тон его всё ещё пугает. — Ты наконец-то вернулся и первым делом отправился не поклониться табличке покойного отца, даже не отчитаться перед старейшинами? Разве я тебя ничему не научил? Не думай, что, будучи по праву главой клана, сможешь избежать наказания! — Этот племянник приносит глубочайшие извинения дяде, — начинает Сичэнь, однако до того, как он успевает начать успокаивать дядю, до него вдруг доходит полное осознание его слов. — Моего… покойного отца? Огонь в глазах Лань Цижэня сразу же гаснет. — Ты не знал? — дядя глубоко вздыхает и сжимает переносицу. Дальше его голос звучит куда мягче. — Его раны были серьёзны, и целители сделали всё, что было в их силах, но ваш отец умер как раз перед возвращением Ванцзи. — Отец мёртв, — говорит Сичэнь, и даже произнесёнными вслух эти слова не обретают никакого значения. — Отец мёртв? Я глава клана? — Через два дня, когда Луна будет в зените, ты встанешь на колени перед старейшинами, — сообщает дядя. Сичэнь отшатывается, и Ванцзи ловит его за запястье. Любопытно, так же ли чувствует себя человек, когда ему разрушают ядро? Отец никогда не отличался своим присутствием в их с братом жизнях, но всё ещё оставался их отцом, единственным человеком, что стоял между ними и концом детства. Сичэнь готовился к этому с того самого момента, как научился ходить, но всё ещё не может принять такую ответственность, не сейчас, когда клан истощён и хрупок, как хрусталь. На плечи опускается невероятная тяжесть, и он на мгновение опирается на брата в попытке устоять на ногах. — Мне нужно в храм, — в конец концов выдавливает Сичэнь. — Дядя, прошу, передай мои извинения старейшинам, я предоставлю отчёт завтра. Ещё до того, как он успевает развернуться и спросить, Ванцзи сам подаёт голос. — Я пойду с тобой. Мы должны сыграть отцу. Лань Цижэнь кивает и разворачивается, готовясь уйти. Ванцзи убирает руки за спину и отступает назад, держась так же церемонно, как всегда, и следующий за ним Сичэнь до побеления пальцев сжимает Лебин. Где-то там, над дымом и пеплом, начинает идти снег. --- За следующие несколько месяцев происходит столько всего, что дни сливаются в один. Сичэня официально провозглашают главой клана, и его первой задачей становится организовать раненые, павшие духом, крошащиеся ряды адептов в подобие боевой мощи. Не лишь он один потерял что-то, когда горел их дом. Сичэнь прилагает все усилия, чтобы познакомиться с каждым членом клана и каждым адептом, запомнить их имена и род занятий, навыки и страхи. Минули те дни, когда он мог сидеть в ханьши, углубившись в изучение древних искусств. Сейчас он должен быть среди своих людей, узнавать их и позволять им узнать себя. Самые трудоспособные из них начинают возводить каркасы зданий над сгоревшими руинами: новые жилища, больничные покои, столовые и кухни, готовясь к близящимся столкновениям. Они с Ванцзи всегда рядом, носят брёвна и поддерживают опоры, пока рядом работают более опытные строители. Приятно делать что-то полезное, а не вежливо спорить с другими главами кланов о том, когда и какие действия стоит предпринимать дальше. На то, чтобы встать на ноги, уходят месяцы, но клан Лань всегда славился своей дисциплиной. Вскоре у них появляется рабочее поселение: ему не сравниться с красотой и умиротворённостью былого дома, но все они могут им гордиться. Адепты вкладывают в тренировки всю душу под чутким руководством Ванцзи и дяди, обучающих их основным стойкам и техникам. Прибывает послание из Ланьлин: Цинхэ объявили, что не станут больше терпеть присутствие надзирательного пункта на своих землях, и первыми вступили в бой. Сичэнь торопливо набрасывает ответ, благодаря главу клана Цзинь за сведения, а затем пишет второе письмо — для Не Минцзюэ, желая ему удачи и напоминая о том, что Сичэнь всегда рядом, если нужны припасы, подкрепление или же безопасное место для брата, пока сам он на поле боя. Первое долгожданное письмо от Мэн Яо приходит довольно скоро: кажется, в месяцы с их расставания молодой человек сумел заполучить драгоценное место по правую руку Вэнь Жоханя. К письму тот приложил месторасположение нескольких аванпостов и карту перевоспитательного штаба с указанием комнаты, где хранятся мечи. Сичэнь уже начал составлять план, когда прибывает ещё одно письмо: Цзян Яньли появилась в Ланьлине и, похоже, находится под защитой клана Ланьлин Цзинь, а Цзян Ваньинь вернулся в Юньмэн, чтобы собрать остатки адептов клана Цзян, и собирается немедля выступить на перевоспитательный штаб. В нём ни слова о Вэй Усяне. Ванцзи, изводящий себя отсутствием новостей, настаивает на том, чтобы сопровождать ударный отряд клана Лань в битве за штаб, и Сичэнь ему это позволяет; в конце концов, там держат и Бичэнь. Сичэнь оставляет дяде небольшой отряд для обороны и вместе с остальными адептами выступает на север в Цинхэ, чтобы объединиться с силами Не Минцзюэ. Это нарекают Выстрелом в Солнце. Художники начинают рисовать его ещё до начала первой битвы. Сичэнь замечает, как юный Хуайсан изображает пейзаж на одном из своих вееров во время совещания в Нечистой Юдоли. Звучит поэтично, как раз для летописей. В реальности война куда менее утончённа. После третьей её недели Сичэню кажется, что он никогда не отмоет от крови ни свои одежды, ни меч, ни руки. Они с Не Минцзюэ начинают собирать волосы обычными заколками-палочками и приказывают своим адептам сделать так же, чтобы их не схватили, как случилось с одним из заклинателей клана Не, которого за волосы стащили с меча и бросили на смерть. В первую ночь после того, как Сичэнь впервые сам убивает заклинателя, Не Минцзюэ находит его согнутым в приступе тошноты за командным шатром. Все его мысли заняты лишь тем, как мужчина кашлял кровью и звал маму. Каждый раз закрывая глаза, Сичэнь снова видит, как он хватается за пронзённую Шоюэ шею, словно это помешает крови литься из щелей между слабеющими пальцами прямо на белые одежды Сичэня. — В первый раз всегда сложно, — Не Минцзюэ постукивает его по спине с такой силой, что Сичэнь заходится в кашле и пролетает на пару шагов вперёд, а затем складывает руки на груди, и силуэт Бася, подсвеченный факелами, выделяется особенно угрожающе. — Мне тоже было тяжело. Пусть они и псы, это совсем не похоже на убийство призрака или яростного мертвеца. Эти сволочи так же завывают и молят о пощаде, но с призраками хоть точно знаешь, что это уловка. Эти же псы клана Вэнь — лишь пушечное мясо для крыс из Безночного города. — Это так… неправильно, — говорит Сичэнь, как только восстанавливает равновесие. — Ведь это человеческие души, наверняка не все они оказались здесь по своей воле. Душа рвётся от того, что мне приходится вот так обрывать их жизни. Разве они этого заслужили? — Ну, знаешь. Если они хотят переметнуться к нам, то можешь повязать им ленты и принять всех в свой клан. Заставишь переписывать правила в наказание. Это война. Разве твои адепты заслужили того, что их дом сгорел? Разве Юньмэн Цзян заслужил того, чтобы их глав безжалостно убили? А что твой брат? Он что, заслужил, чтобы ему сломали ногу, заперли в пещере с Черепахой-Губительницей и оставили умирать? — фыркает Минцзюэ, переводя взгляд на лес. — Сичэнь, ты всегда отличался светлым разумом и светлым сердцем, но в этих условиях доверяйся лишь одному. Если после битвы тебе нужно будет здесь проблеваться, то пожалуйста, но только пока я могу рассчитывать на то, что ты прикроешь меня в бою. Сичэнь делает глубокий вдох, задерживает его на минуту и медленно выдыхает. — Конечно. Я… спасибо, глава клана Не. Вам не обязательно было меня подбадривать. — Кого ты тут главой клана Не называешь? О небеса, ладно ты меня всё никак не перестаёшь Не Минцзюэ называть вместо просто имени. Я тебя знаю ещё с тех пор, как был костлявым мальчишкой, Сичэнь, можешь звать меня просто Минцзюэ, — он закатывает глаза и хрустит шеей. — К слову, есть вести от твоего брата. Они с Цзян Ваньинем нашли того парнишку, Вэй Усяня, в промежуточном штабе в Илине. Похоже, это именно он знатно проредил свиту Вэнь Чао. — Ах, да, Ванцзи был весьма обеспокоен благополучием молодого господина Вэя, — Сичэнь начинает обходить командный шатёр, направляясь к местам для сна. — Уверен, ему значительно полегчало теперь, когда он убедился, что тот пережил осаду Пристани Лотоса. — Прости за прямоту, но не уверен, что “обеспокоен его благополучием” — это правильное описание, — отвечает Минцзюэ, и Сичэнь не в силах сдержать беззвучного смешка. Минцзюэ, однако, спешит внести ясность. — Я не собирался его оскорблять, он чертовски хороший боец, этот твой брат. Ты слышал, как его прозвали? Ханьгуан-цзюнем. — Титул очень романтичный, — задумчиво тянет Сичэнь. — “Несущий свет”. Всё, наверное, из-за белых одежд. — Отчасти поэтому, а ещё он постоянно появляется и преломляет ход битвы. Всегда в самой гуще событий. Ты хорошо воспитал его, Сичэнь, можешь гордиться, — Минцзюэ пихает его локтем в бок, и Сичэнь отвечает тем же, словно они снова подростки, а не два самых сильных человека в мире. — Может, мне стоит попробовать свести Хуайсана с этим Цзян Ваньинем, вдруг это сделает его хоть вполовину таким же хорошим, как твоего Лань Ванцзи. А у этих детей Цзян стальные яйца. Хуайсану не помешает стать пожёстче. — Хуайсан очень талантливый молодой человек и хороший заклинатель, Не-сюн, ты к нему слишком строг, — говорит Сичэнь, пусть и не имеет этого в виду. Он знает, что Минцзюэ заботится о брате с таким же рвением, с каким подходит ко всему: неистово, всей душой, не колеблясь ни мгновения. Он важничает, но если кто-то поднимет руку на Хуайсана, то Минцзюэ без раздумий снесёт ему голову. — И ты слишком добр к этому брату. Я воспитывал Ванцзи не сам. Нужно воздать должное дяде и старейшинам. — Я знаю и твоего дядю, и старейшин, поэтому так и сказал, — Минцзюэ хлопает его по плечу и снова чуть не сбивает с ног. Этот его хороший друг часто забывает, что в его крепком теле вместилось бы примерно два Сичэня, и своими попытками привлечь внимание уже не раз оставлял на его руках немало синяков. — Ты отлично справился. И на поле боя, и с Ванцзи. Ваша мама гордилась бы тобой. Сичэнь склоняет голову, пряча вызванную такой похвалой мягкую улыбку. — А ваш отец тобой, Не-сюн. — Да, — Минцзюэ снова трясёт плечами, как обычно и делает, когда чувствует избыток энергии. — А вообще, чёрт возьми, иди спать, пока опять не заблевал чьи-то вещи. — Как прикажет глава клана Не, — говорит Сичэнь с потрясающе серьёзным лицом, и его друг, пыхтя, нетерпеливо уходит прочь. — И перестань носить белое на войне! — уходя, кричит через плечо Минцзюэ. — Ты, чёрт возьми, никогда не выведешь эти пятна. Сичэнь склонен с ним согласиться. --- Сичэнь тогда этого не знал, но возвращение молодого господина Вэя перевернуло ход событий в их пользу. Где бы он ни был в минувшие месяцы, Вэй Усянь пошёл по Пути Тьмы с ранее невиданным рвением. Тела, свежие и сгнившие, ползли на звуки его ди, копошились на поле боя как стая саранчи, росли в числе с каждым новым сражённым врагом. Сичэнь рад своей удаче оказаться вдали от этих боёв, не зная, как отреагировал бы на вид истерзанных трупов, прорывающихся сквозь ряды заклинателей клана Вэнь. Как только Вэй Усянь и его армия нежити вступают в битву, они одерживают победу. С каждой победой эта армия растёт. Сичэнь точно это знает, ведь каждый раз получает письма от Ванцзи, в подробностях повествующие о том, как он умоляет Вэй Усяня сойти с тёмной тропы и присоединиться к Ванцзи на пути праведном. Письма эти всё более спешные, более отчаянные. Сердце Сичэня болит за брата, чьё собственное сердце болит за парнишку, которому он решил его отдать. Сичэнь видел этого самого парня всего пару раз со дня его возвращения, обычно на собраниях, но даже он способен увидеть, что что-то… не так. Он забывает Суйбянь, но до побеления сжимает пальцы вокруг ди, которую прозвал Чэньцин. («“Как угодно” и “Выражать чувства”? — бормочет сидящий рядом с ним Минцзюэ во время особенно жаркого спора, разгоревшегося на военном совете. — Кому-то стоит запретить ему нарекать оружие».) Тот Вэй Усянь, которого он встретил в Облачных Глубинах, был спокойным летом, весь состоял из ярких улыбок и лёгких движений, вольного смеха и сияющих глаз. Этот же мужчина всего лишь его тень. Он — гроза в разгар поры орхидей, резкая и холодная, а за каждой его улыбкой прячется острый оскал. Сичэнь видит, как отчаянно тянется к нему Ванцзи — лишь он и видит, что тянется. Всем остальным кажется, что они постоянно ссорятся. Говор об их спорах после каждой битвы разносится, словно лесной пожар. Сичэнь никогда не устаёт удивляться тому, что люди своими глазами видят, как его брат умоляет Вэй Усяня вернуться домой, вернуться с ним в Гусу, и всё ещё могут списывать это на ненависть. Битвы проходят всё ближе и ближе, пока их силы наконец-то не объединяются под Безночным городом: кланы Цзинь, Не, отряды пришедших с востока заклинателей клана Лань и те немногие адепты под командованием Ванцзи, что сопровождали войско клана Цзян с юга. В маленьком озлобленном теле Вэй Усяня хватает здравого смысла на то, чтобы держать свою бездыханную орду за пределами лагеря, и всё же от их шорохов и стонов сложно полностью отгородиться. Не Минцзюэ замечает трио младших командиров и пихает Сичэня под рёбра, дёргая головой в их сторону. — О, посмотри, вон и сяо-Чжань с друзьями Хуайсана. Они слишком увлечены своим разговором, чтобы их заметить. Только Сичэнь успевает открыть рот, чтобы их позвать, Минцзюэ уже ревёт: — СЯО-ЧЖАНЬ, ХВАТИТ ТАМ БОЛТАТЬ! ИДИ ПОЗДОРОВАЙСЯ С БРАТОМ! Это действует сразу же: Ванцзи заметно дёргается, Цзян Ваньинь запинается на ровном месте и чуть не падает лицом в грязь, а Вэй Усянь заходится хриплым смехом. “Сяо-Чжань” неловко, но вежливо отдаёт честь сначала Минцзюэ, а потом брату, и уносится (насколько он вообще способен нестись) в сторону лагеря клана Лань, опустив голову и держа ровно спину. Минцзюэ уже занял себя беседой с Цзян Ваньинем, так что Сичэнь, поклонившись на прощание, следует за братом. Затылок обжигает жар пустых глаз Вэй Усяня. Но Лань Сичэнь не обязан перед ним отчитываться и потому не меняет своего пути. Сичэнь ныряет под полог шатра и сразу же видит, что Ванцзи меряет его шагами в тусклом пламени свечи, царапая руки, словно желая содрать с них кожу. Лицо его искажено. — Думаю, Минцзюэ это не со зла, — начинает Сичэнь, но Ванцзи обрывает его полным отчаяния взглядом, и тот сразу понимает, что беспокоит его далеко не детское прозвище. — Ты видел его, — говорит Ванцзи. Звучат эти слова утверждением, а не вопросом, и голос его срывается на хрип. — С ним что-то не так, что-то… изменилось. Вэнь Чао что-то с ним сделал. Он меня не слушает. Я уже играл и “Покой”, и “Ясность”… если бы он лишь вернулся в Гусу, мы могли бы наведаться в библиотеку… — Ванцзи, — Сичэнь успокаивающе кладёт ладонь ему на плечо, второй мягко заставляя опустить руки и оставить в покое покрасневшую кожу. — Тебе не заставить молодого господина Вэя делать то, чего он не желает. Помни, он лишь недавно испытал большие потери, а горе — жестокий хозяин. Самобичевания тут не помогут. — С каждым шагом по Пути Тьмы он причиняет себе вред, — в голосе Ванцзи проскальзывает отчаяние, а сам он беспорядочно сжимает пальцы, хватая ткани одежд. — Если я не смогу вывести его на Путь Света, то, считай, обреку его на... — И, думаешь, расцарапав кожу до… это что, кровь? Ванцзи! — Сичэнь хватает брата за руку, не слушая возражений. — Чем это ему поможет? Чем это поможет тебе? У Ванцзи глаза огромные, широкие и такие тёмные, что зрачки почти закрывают радужку. Он трясётся так сильно, что Сичэню приходится подвести и посадить его на спальник перед тем, как попытаться обработать царапины. Они сидят совсем рядом, соприкасаясь коленями, и рука Ванцзи лежит на коленях Сичэня, пока тот протирает ранки. — ...нет ни клочка бумаги, — в конце концов выдавливает Ванцзи, пока Сичэнь оборачивает его руку бинтами. — Что? — Для переписывания, — ни бамбуковых тростей, ни храма предков. Ни выбора — вот что слышит Сичэнь и с трудом давит желание схватить брата, как в детстве, и крепко прижать к груди. Он довольствуется тем, что туговато затягивает бинты, отчего Ванцзи тихо шипит. — О, а вот сейчас тебе больно, — сухо, но тепло говорит Сичэнь. — Больно, — тихо отвечает Ванцзи, всё ещё дрожа, несмотря на то, что в шатре тепло. Сичэнь заканчивает перевязку, но не отпускает руки Ванцзи. Их колени всё ещё соприкасаются, а Ванцзи не поднимает глаз, пока Сичэнь прижимает к его запястьям указательный и средний пальцы, передавая духовные силы. Они сидят в тишине, пока Ванцзи не перестаёт трястись и не начинает дышать ровно, и тогда Сичэнь осторожно спрашивает: — С Ванцзи такое часто? Ванцзи почти незаметно, но всё же кивает. — Каждый раз, как молодой господин Вэй пользуется Путём Тьмы? Ещё кивок. — Ванцзи чувствует вину, когда не может заставить молодого господина Вэя остановиться, и этим всё равно что помогает ему пользоваться запрещёнными техниками? Ванцзи качает головой. — Он боится, что молодой господин Вэй утратит контроль и навредит себе? Тот кивает. — И лишь наказание помогает это переносить? Ванцзи полностью замирает, слабо тянет за рукава. Сичэнь сжимает его так же крепко. Спустя пару секунд Ванцзи кивает, а затем треснувшим голосом шепчет: — ...обычно ношу бумагу. Сичэню приходится сделать глубокий вдох и вспомнить все уроки самообладания, чтобы не высказать все свои беспокойства. В итоге у него всё же получается спокойно заговорить. — Думаешь, что, если не накажешь себя, случится нечто плохое? Ванцзи закусывает губу и отворачивается, что сходит за согласие. — Ты же знаешь, что это неправда? — тот снова кивает. — Но не помогает? — ещё кивок. — Ладно. Сичэнь отпускает брата, но Ванцзи не спешит убирать запястья из его открытых ладоней. — Знаю, ты считаешь, что я теперь буду о тебе беспокоиться, но, Ванцзи, я всегда о тебе беспокоюсь. Просто… будь благоразумен. Это война. Порой на войне люди поступают… жестоко, как не поступили бы в другие времена. Поэтому и существуют наши правила, чтобы даже в такие времена мы не искали спасения в столь тёмных техниках. — В любом случае, сейчас мы в шаге от победы. И недели не пройдёт, как голову Вэнь Жоханя поднимут на пики и молодой господин Вэй вернётся с братом в Пристань Лотоса, восстанавливать клан Цзян, а его армия нежити вернётся в землю, где ей и место, — так он успокаивает и себя, ведь чем скорее Сичэнь сможет забыть вид полчищ гниющих трупов, окружающих их лагерь, корчащихся и стонущих, тем лучше. — Ванцзи заставляет себя проходить через такие мучения ради цели, что вскоре потеряет всякий смысл, так ведь? Ванцзи так тих, что Сичэнь чувствует его дыхание лишь по движениям запястий, которые всё ещё держит в своих руках. Вскоре он всё же подаёт голос. — Лишь оружие? — Да, Путь Тьмы — это лишь оружие, как талисманы. Когда война закончится, он отложит его в сторону и излечится. — Ванцзи изучит новые мелодии для исцеления духа. — Этот глава клана уверен, что сможет устроить официальный визит в Юньмэн. Ведь Цзян Ваньиню предстоит много работы. Со стороны Гусу будет неприлично не предложить помощь. Ванцзи заметно успокаивается и кивает на предложения Сичэня, но он всё ещё крайне напряжён. Сичэнь чувствует укол вины: он должен был быть рядом, должен был настоять на том, чтобы проследовать за Ванцзи хотя бы в пару боёв, убедиться, что он в порядке. К счастью, лучше всего у Сичэня выходит сглаживать тревоги и успокаивать истерзанные сердца. — Сядь на пол, на колени, — говорит он. Ванцзи так и делает, пусть перед этим и бросает непонимающий взгляд. — Развернись ко мне спиной… да. Хорошо, теперь сиди тихо. Сичэнь тянется за расчёской и тонким гребнем, лежащими на маленьком столике у кровати, а затем осторожно убирает из волос Ванцзи заколку, чем заслуживает сердитое фырканье. — Ванцзи не семь, — едко говорит тот. — Нет, но Ванцзи у Сичэня самый младший брат, — отвечает Сичэнь, ослабляя узел на лобной ленте Ванцзи и откладывая её в сторону. — Сиди тихо. — Ванцзи у Сичэня единственный младший брат, — бормочет тот себе под нос, но всё равно слушается. — Наклони назад голову, — мягко заставив его откинуться на свои ноги, говорит Сичэнь. Когда Ванцзи пересекается с ним взглядом, тот выразительно смотрит на свежие повязки на запястье. — Да, — продолжает Сичэнь, распуская его волосы, пока те не рассыпаются по его светло-голубому биси. — Ванцзи у Сичэня единственный младший брат. Ванцзи слушается, поудобнее устраиваясь у ног Сичэня и опуская голову ему на колени. Сичэнь же, взяв в руки гребень, начинает прочёсывать волосы брата: сначала распутывает концы, которые заплелись в узлы от полёта на Бичэне, а затем медленно поднимается к корням. Какое-то время они сидят в уютной тишине, которую нарушают лишь гомон лагеря и едва слышный шорох гребня. А затем Ванцзи начинает петь. С этой мелодией Сичэнь не знаком, а значит, Ванцзи написал её сам. В ней нет слов, лишь звуки, ведущие песнь вперёд. Даже без них Сичэнь чувствует, что брат вложил в эти ноты всего себя, словно пытаясь выразить чувства, для которых всё никак не мог подобрать слов. В ней любовь и нежность, беспокойство и отчаяние, порой даже ноты ужаса, и всё это заточено в океан тоски. Сичэнь закрывает глаза и вслушивается в мягкий баритон Ванцзи, заполняющий шатёр. Он сидит, старательно молча, и заботливо вычёсывает волосы Ванцзи, пока тот открывает свою душу даже на него не смотря, и вдруг думает, вот они, мы. Не Минцзюэ и сяо-Сан кричат друг на друга, спорят и ссорятся совсем не со зла, этим показывая, что им не всё равно. Цзян Ваньинь и Вэй Усянь мимоходом отпускают колкости, пихают друг друга локтями в бока и дерутся, будто дети малые. Они же с Ванцзи словно горные источники, глубокие и спокойные, и говорят о своих беспокойствах лишь загадками. Когда хоть кто-то в последний раз говорил Ванцзи, что его любят? Когда эти слова в последний раз звучали между прославленными Нефритами Гусу? Сичэнь так сильно любит своего брата, что кажется, его сердце и станет ему погибелью. Ему всегда будет больно, когда того нет рядом, это сравнимо с жизнью без одной руки. Если любовь к этому мальчишке принесёт Ванцзи счастье, то он ещё тысячу лет будет успокаивать беспокойное сердце брата, но Сичэня словно иглами прошивает каждый раз, когда он видит, что его избранник безразлично отмахивается от такой безграничной преданности. Когда Ванцзи заканчивает свою песнь, Сичэнь как раз вычёсывает последние узлы и спутанные пряди, а затем пропускает его волосы сквозь пальцы, чтобы в этом убедиться. Сделав глубокий выдох, он проглатывает то семя злости, которое каждый отказ Вэй Усяня пробуждает в его душе, и, откинув волосы Ванцзи назад, берёт его ленту, осторожно закрепляет на висках, а затем собирает пряди, закрывая ими шпильки и поднимая к пучку. Обернув их вокруг него и осторожно спрятав концы, Сичэнь закрепляет всё это серебряной заколкой, что до этого снял. Он берёт самые нижние пряди на затылке брата и собирает и их, вытянув собственную шпильку и с её помощью закрепив волосы Ванцзи под первым пучком. Сичэнь завязывает концы лобной ленты в аккуратный узел над затылком Ванцзи. Напряжение, кажется, покидает плечи брата — они больше не трясутся, и спину он держит не так болезненно прямо. Сичэнь похлопывает его по плечу, давая знать, что закончил, и Ванцзи поднимает руку, проводя по вдруг открытой шее, осторожно прощупывает пучок и наклоняет голову назад, чтобы встретиться с братом взглядом. — Собрал? — любопытно спрашивает он, на что Сичэнь кивает. — Были случаи, когда Вэни за волосы стаскивали наших людей с мечей. Мы с главой клана Не, да и многие другие с тех пор предпочитаем более сдержанные причёски. Ванцзи едва заметно щурится, этим словно одновременно говоря: “Словно они подберутся ко мне так близко” и “Я даже не подумаю летать в бою”. — Я знаю, что ты спишь как убитый и волосы во сне не растреплешь, — игнорируя его, говорит Сичэнь. — Наверное, поэтому у главы клана Не столько косичек. Их сложнее испортить. И тут они одновременно зевают, словно часы пробили отбой. Ванцзи начинает подниматься на ноги, и Сичэнь следует за ним, забирая оставленные у входа Шоюэ и Лебин. Он уже собирается потянуться к пологу шатра и уйти, когда вдруг чувствует на запястье сильную руку. — Сюнчжань, — хриплым от избытка чувств голосом говорит Ванцзи, — ...спасибо. — Конечно же, Ванцзи, — бездумно отвечает Сичэнь. Только затем до него доходит вся тяжесть этих слов. Ему кажется, что из глаз вот-вот потекут слёзы, но Сичэнь лишь улыбается брату, которого любил ещё до первой их встречи, и добавляет: — Тебе нет нужды хоть когда-то меня благодарить. --- Как бы там ни было, но день, когда гаснет солнце, оказывается куда ярче, чем можно было бы подумать. С исчезновением клана Вэнь заклинатели снова возвращаются к привычной жизни. Сичэнь с братом отправляются домой восстанавливать силы и отстраивать разрушенное, так же поступают и Цзян Ваньинь с Вэй Усянем. Ланьлин, что вышел из войны относительно целым и невредимым, кажется, решил временно взять на себя командование. Они же занимаются поисками последних отрядов, которым в голову пришла дурная мысль сохранить верность клану Вэнь даже после поражения. Цинхэ пострадал не так сильно, как Гусу и Юньмэн, но, если верить письмам Не Минцзюэ, он в делах по самое горло. Даже несмотря на это, у Сичэня получается уговорить его вместе подняться на гору и объединиться братскими узами с ним и Мэн Яо — уже Цзинь Гуанъяо, ведь отец наконец-то признал его за проявленный в Безночном городе героизм — пусть у него и не получилось до конца исцелить лежащую между ними пропасть. В сердце Минцзюэ нет места уловкам и интригам, а ум Мэн Яо слишком хорошо к ним расположен, но Сичэнь всё же надеется, что его искренняя к ним привязанность сможет укрепить их отношения. Ему кажется, что они хорошо друг друга дополнят — три главы прибрежных кланов, скреплённые узами воедино. Возможно, когда-то они поприветствуют в своём братстве и Цзян Ваньиня; сейчас же он лишь подросток, самый молодой глава клана в истории, и по уши в восстановлении Пристани Лотоса и всего Юньмэна. Сичэнь и Минцзюэ добились от Цзинь Гуаньшаня разрешения передать щедрую часть ранее подвластных клану Вэнь деревень — вместе с правами на отлов рыбы и множеством ферм, выращивающих гречку и овёс, — бедствующему клану Цзян за их немалые заслуги в войне. Они оба слишком хорошо знают, как тяжела ноша главы, особенно когда та столь неожиданно сваливается на плечи. Сейчас, когда Цинхэ и Гусу требуют столько их внимания, они способны помочь лишь этим. По возвращении Сичэнь закатывает рукава и бросает всего себя на возвращение дома к былому величию. Ванцзи проводит долгие часы за переписыванием новых копий текстов на смену тем, что Сичэнь не смог увезти с собой, тех, которые обратились пеплом на глазах Ванцзи, пока сам он истекал кровью. Сичэнь пытается поменяться с ним хотя бы на день или два, хотя бы на пару часов вытянуть из библиотеки на солнце. Всё напрасно. Брат больше похож на беспокойный клубок энергии, который спит лишь потому, что тело привыкло к строгому распорядку. До этого Сичэню уже приходилось видеть целеустремлённость Ванцзи в действии — когда младшие адепты учились летать на мечах, он беспрерывно тренировался день за днём, пока не освоил эту технику на год раньше всех своих одноклассников, — но ещё никогда ему не доводилось видеть, чтобы эта его целеустремлённость смешивалась с тревожностью в столь болезненном сочетании. Все силы Сичэня уходят на то, чтобы заставить его есть и заниматься чем-то, кроме заклинательства, когда тот бросает всего себя на изучение и воссоздание их музыкальных техник. Когда приходит приглашение на первый послевоенный совет кланов, повествующее заклинателям клана Гусу Лань о празднествах, что пройдут в Ланьлине под руководством клана Цзинь, и зовущее их принять участие, Сичэнь первым делом рассказывает об этом Ванцзи. — Я не поеду, — говорит его брат, даже не отрывая взгляда от нот, которые так старательно переписывает. Сичэнь этого и ожидал. У него припасён целый арсенал атак, что помогут убедить Ванцзи, но вряд ли ему понадобится что-то большее, чем первая из них. — Я слышал, что от клана Юньмэнь Цзян прибудет молодой господин Вэй. Ванцзи встаёт без единого слова и не бросает на Сичэня и взгляда. — Мне пора собираться, — говорит он и поспешно покидает комнату. Ах. У этого странного призрачного мальчишки ещё остался шанс заслужить благосклонность Сичэня. Прибывают они в надлежащем виде: с Сичэнем на статном снежно-белом коне во главе делегации и с Ванцзи сразу за ним. Пусть он никогда и не понимал, почему большую часть времени их с братом называют близнецами, сегодня Сичэнь может всех понять: они одеты одинаково, их осанка безупречна, навык верховой езды образцов, за спиной у них луки, а на поясе — мечи. Стоящие по обе стороны дороги девушки осыпают их цветами, и оба отвечают едва заметными степенными кивками. Сичэнь уже не ребёнок, а потому не смеётся над застрявшими в пучке Ванцзи лепестками. Вдруг он замечает, как Ванцзи резко вскидывает руку и ловит летящий в него цветок и, остановив лошадь, разворачивается. — Ванцзи, что случилось? — Вэй Ин, — вот и весь ответ. И правда, в паре метров от них стоит тот самый мужчина, опирающийся на свою лошадь так, словно понятия не имеет, о чём идёт речь. — М-м-м? Ханьгуан-цзюнь, ты меня звал? — Вэй Усянь старательно изображает непонимание и даже поражённо хватается за сердце. Ванцзи раскрывает ладонь, показывая ему на удивление уцелевший пион. — Это ты? — спрашивает он, и Сичэнь слышит, с каким трудом ему даётся это спокойствие. — Что? Конечно же нет! — отвечает Вэй Усянь в ту же минуту, как стоящие рядом девушки выкрикивают: “Да, он, не верьте!” Вэй Ин строит из себя оскорблённую невинность. Сичэнь замечает, как напрягаются плечи Ванцзи и как сжимается держащая цветок рука. Спустя пару таких мгновений в разговор вмешивается Цзян Ваньинь, спешащий извиниться за брата. — Цзэу-цзюнь, Ханьгуан-цзюнь, приношу свои извинения. Прошу, не обращайте внимания на моего брата. — Всё хорошо, — отвечает Сичэнь, улыбаясь им обоим. — От лица Ванцзи приношу благодарность за оказанное внимание. Договорив, он подгоняет лошадь вперёд. Ванцзи следует за ним, оставляя клан Цзян позади. Остальные заклинатели тоже двигаются в сторону места проведения соревнований лучников, а закрывает всю процессию делегация из Ланьлиня. Цзинь Цзысюань, мчась во весь опор и даже не слезая с лошади, поражает одну из целей, что подталкивает его двоюродного брата бросить вызов всем остальным. Он просто глупо рисуется, и они все уже выросли из того возраста, когда стали бы такое поддерживать. Во всяком случае, Сичэнь думает так до того, как Вэй Усянь оказывается едва ли не на расстоянии в ладонь от лица Ванцзи и просит у него лобную ленту. — Что? — выдавливает его брат, и Сичэнь видит, как широко распахиваются его глаза, грозясь выдать бушующий в душе ужас. — Молодой господин Вэй, — вмешивается он, — возможно, вы не знакомы с нашими обычаями, но... — Сюнчжань, прошу, не нужно, — говорит Ванцзи, и Сичэнь, понимающе вздохнув, оставляет этот вопрос в покое. Цзян Ваньинь подлетает, чтобы накричать на брата, и тот, кажется, за пару мгновений уже и забывает о том, что хотел взять ленту Ванцзи — вместо этого развязывает один из своих наручей и завязывает себе глаза, пытаясь так утереть нос Цзинь Цзысюаню. Это, конечно, разжигает ещё один спор с двоюродным братом последнего, и в итоге Вэй Усянь, попавшись на его подначки, неспешно уходит в лес со всё так же завязанными глазами. Сичэнь и Ванцзи, конечно же, с лёгкостью поражают цели. Для этого им не нужны ни показушные трюки, ни повязки. Как и собирались, они вдвоём едут к горе и там разделяются, намереваясь найти достаточно добычи для победы. В итоге Сичэнь оказывается рядом с Минцзюэ и неспешно едет рядом, собираясь обменяться с ним последними событиями и поинтересоваться делами его младшего брата. В последнее время у них было так мало времени на разговоры, и даже эта встреча заканчивается раньше, чем хотелось бы, когда один из заклинателей Цинхэ Не прибегает запыхавшимся и просит Минцзюэ помочь с особенно свирепым чудовищем, которое, похоже, загнало Хуайсана в угол. Сичэнь предлагает свою помощь, но Минцзюэ бросает что-то о том, что не собирается делить добычу с другими кланами, и уносится без него. Какое-то время Сичэнь просто бродит по округе в одиночестве. Вдалеке он замечает Мэн Яо, чья чёрная ушамао ярко выделяется на фоне зелёной листвы. Сичэнь не бежит, ведь это не благопристойно, но, возможно, чуть ускоряет шаг: если с Минцзюэ он говорил слишком мало, то со вторым побратимом не говорил совсем. — А-Яо! — зовёт он. Первым делом Сичэнь замечает, как натянута его улыбка. Тот кажется издёрганным, а его быстрые шаги полны решительности. — Что произошло? — Ах, второй брат! — Мэн Яо на мгновение останавливается для поклона, а затем жестом предлагает Сичэню следовать за ним. — Ничего, о чём стоило бы беспокоиться. Просто, кажется… некий заклинатель воспользовался… необычными методами для привлечения третьей части всей добычи на горе, а потому мне пришлось распорядиться о расширении охотничьих угодий во избежание обид и унижения остальных. Нужно сообщить эту новость брату и двоюродному брату, а ещё госпоже Цзинь. — Ах, ну, тогда позволь пойти с тобой, — говорит Сичэнь, подстраиваясь под его шаг. — Говорят, у меня талант успокаивать беспокойные сердца. — Так и есть. Конечно же, прошу, — отвечает Мэн Яо, а когда они приходят к месту, то, кажется, застают противостояние. Двоюродный брат А-Яо что-то кричит, а Ванцзи заслоняет собой Вэй Усяня, словно он с Бичэнем способны остановить эту лавину сами. Впервые за прошедшее с войны время Сичэнь видит, что меч в его руках не дрожит. Происходящее весьма нелепо. Похоже, несмотря на весьма здоровый вид, Вэй Усянь не отказался от Пути Тьмы и к тому же призвал треть всей добычи в расставленные кланом Цзян сети. Вдобавок к этому, Минцзюэ устранил половину оставшихся после его поступка чудовищ, а значит, остальным почти ничего не осталось и они весьма злы. Сичэню и А-Яо удаётся заглушить назревающий конфликт, и Ванцзи вызывается помочь А-Яо установить новые границы, так что, если не считать задетых чувств, в итоге всё заканчивается хорошо. Сичэню кажется, что всё в порядке и всё разрешилось ровно до тех пор, пока он не заходит в отведённые им с Ванцзи на эту неделю комнаты и не видит брата сидящим на коленях на полу, полураздетым, так крепко сжимающим руки в кулаки, что кажется, словно пальцы вот-вот не выдержат и сломаются. Весь стол залит чернилами. Не думая, Сичэнь подбегает к нему и опускается на колени, пытается привлечь его внимание. — Ванцзи! Что случилось, с тобой всё в порядке? — Со мной что-то не так, — отвечает тот, и по голосу кажется, что он плакал. И правда, когда он поднимает на Сичэня глаза, они красные, а его обычно безразличное лицо искажено в гримасе. — Тебя ранили на ночной охоте? Скажи, что не так, я позову целителей.... Глаза Ванцзи распахиваются ещё шире, и по ужасу на его лице ясно, что ему не хочется сообщать об этом кому-то ещё. Сичэню остаётся лишь сидеть на коленях рядом с ним, пока тот наконец-то не собирается с мыслями. — Я… не в том… я поцеловал Вэй Ина, у него тогда были завязаны глаза, он не мог сопротивляться. Он даже не знал, что это я, а может, и знал, потому что потом дразнил, и я не знаю… я не знаю, что со мной не так, со мной что-то не так, как же я мог так поступить! Я… очернён, моя душа извращена, я знаю, да, я чувствую, сюнчжань, прошу... — Так, помедленнее, — Сичэнь даже не знает, с чего тут начать. Во-первых, пожалуй, Ванцзи ещё никогда в жизни за раз столько не говорил, и всё же все эти слова сводятся к одному: его младшему брату больно и его нужно как-то успокоить. Сичэнь глубоко вдыхает. — Ладно, с тобой всё хорошо — это раз. Да, ну, целовать молодого господина Вэя было… не лучшим решением, да, и обычно… неразумно так поступать без разрешения, но это едва ли тебя извращает и уж тем более не делает тебя ужасным человеком. Тебе едва исполнилось двадцать, Ванцзи, фантазии в твоём возрасте не так уж и необычны. Наше воспитание не делает тебя выше этого, оно лишь помогает нам лучше держать себя в руках. Всё не так ужасно, как тебе кажется. Как по мне, молодой господин Вэй уже успел об этом позабыть, — разбитый взгляд брата говорит о том, что этого произносить не стоило, и Сичэнь решает попробовать другой подход. — Лань Ванцзи, Лань Чжань, мой милый младший брат, что никогда не умел любить вполсилы. И ложь, и необоснованные предположения запрещены правилами, что тебе известно, так что если ты в чём-то и оступился, так это в том, что сказал мне о своей извращённости и поверил в это сам. — Правило номер 1834, — Ванцзи шмыгает носом, вызывая на лице Сичэня улыбку. Ещё несколько минут Ванцзи просто ровно дышит, помогая себе успокоиться, а затем говорит: — Какое наказание глава клана Лань предпишет этому непокорному первому адепту? Сичэнь похлопывает его по щеке и поднимается, а затем протягивает руку, чтобы помочь встать и брату. — Глава клана Лань предписывает первому адепту клана Лань один раз переписать “Самообладание” и перед завтрашними празднествами тщательно привести в порядок себя и свои одежды. Ванцзи берёт протянутую руку, встаёт и кланяется по всем правилам. — Ванцзи выполнит ваш указ, Цзэу-цзюнь. Сичэнь кланяется в ответ. — Тогда ступайте с миром, Ханьгуан-цзюнь. И больше не позволяйте мне ловить вас на подобном, — отвечает он, улыбается и заставляет себя верить в искренность ответной улыбки Ванцзи. --- Спустя долгие годы Сичэнь оглянется на эти месяцы затишья перед бурей и заметит тропы, ведущие к случившемуся. Заметит то, как всё чаще и чаще исчезал брат, и перестанет списывать это на ночную охоту; заметит, что его руки больше не тряслись и прекратит думать, что Ванцзи становилось лучше; услышит, как он снова и снова просил разрешения забрать того мальчишку в Облачные Глубины, и перестанет считать это пустыми глупостями влюблённого. Он остановит всё до того, как это зайдёт слишком далеко, он… он... ...но сейчас он не делает ничего. Всё происходит именно так, потому что Лань Сичэнь бездействует. Вэй Усянь врывается в Зал Славы в Ланьлине и требует справедливости для остатков Вэней. Про себя Сичэнь думает, что он, скорее всего, прав, пусть и ведёт себя слишком резко и грубо; при всех же Сичэнь молчит. Неделю спустя Вэй Усянь ведёт последних из клана Вэнь в Илин и берёт их под свою защиту. Сичэнь обеспокоен услышанным о случившемся на тропе Цюнци. Он не спорит с Минцзюэ, когда названный брат требует головы даже невинных членов клана Вэнь в расплату, ведь знает, что в этом споре ему не победить, и просто хочет мира. Его брат принимает сторону молодого господина Вэя и даже вполне успешно отстаивает их позицию — до тех пор, пока не уносится прочь, когда один из адептов Цзинь Гуаньшаня безуспешно пытается его отчитать. Сичэнь в силах лишь унимать ужасные крики толпы. Он знает, что позже брат говорит о чём-то с заклинательницей из клана Цзинь, но совсем не знает, как спросить, чего он от неё хотел. К тому же, если он хоть на минуту покинет своё место между Минцзюэ и А-Яо, всё вполне может дойти до насилия. Ванцзи зол, ведь клану Цзинь спустили совсем неподобающее для великого клана заклинателей поведение. Это же он незамедлительно сообщает Сичэню, требует, чтобы Гусу вмешались в дело Вэй Усяня и остатков клана Вэнь. Сичэнь смотрит на брата, на своего прекрасного младшего брата, что с самого дня своего появления на свет окрашивает мир в тона любви и справедливости, и не знает, как сказать ему, что он всего лишь совсем молодой глава всё ещё оправляющегося от потерь клана и что Цзинь Гуаньшань с радостью сравняет Гусу с землёй, если это поможет ему в достижении цели, а это значит, что они не могут поступить по правде, не накликав на себя беду. Когда Ванцзи исчезает без единого слова, Сичэнь понимает. Он понимает, надеется и ничего не говорит. Когда Ванцзи возвращается домой один, они вместе едят в тишине, а затем Сичэнь пишет письма в Ланьлин и Цинхэ, ведь конечно же, конечно же он посетит свадьбу Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли, и конечно же, конечно же скоро вспыхнет насилие, и он приложит все усилия, чтобы не дать ему сжечь всё дотла. Сичэнь надеется, и молится, и стоит на коленях в Храме Предков в попытке не дать худшему сбыться. Возможно, если он поверит достаточно сильно, ему, ещё даже не перешагнувшему порог тридцатилетия, не придётся наблюдать за тем, как его мир уже второй раз разрывают на части. Этого недостаточно. Цепной пёс Вэй Усяня, Вэнь Нин, убивает сына Цзинь Гуаньшаня, как и сына его сестры, на тропе Цюнци. Цзинь Гуаньшань в ярости, войне быть, и молитв Сичэня недостаточно, чтобы её остановить. Тридцати заклинателей, что Ванцзи отправил туда без его ведома в попытке пресечь насилие, недостаточно, чтобы её остановить. Даже жертвы Призрачного Генерала и его сестры недостаточно, чтобы её остановить, несмотря на попытки Сичэня убедить всех оставить их в покое, ведь их вина законно смыта кровью. Посреди всех этих событий он ведёт себя как последний идиот и не замечает, что брат медленно от него ускользает. Он отправляется на бессмысленное собрание в место, куда больше не хотел возвращаться никогда, в кошмарный Безночный город. А что ещё ему остаётся? Старейшины согласны с тем, что Вэй Усянь использует тёмные техники и что на это нельзя закрывать глаза, а оба названных брата настаивают на том, что присутствие Сичэня необходимо для поддержания порядка. Как он может держать лицо перед всем миром в меньшей степени, чем девятнадцатилетний Цзян Ваньинь и осколки его клана? Когда Вэй Усянь появляется на верхушке крыши, Сичэнь не удивлён. Кожа его болезненно-сера, и лишь пропасти глаз выделяются на фоне впавших щёк. В нём не осталось ничего от того сплетённого из летнего солнца мальчишки, которого Сичэнь повстречал пять лет назад, ничего от мальчишки, в которого влюбился Ванцзи. Летит стрела, всё происходит слишком быстро. Сичэнь не в силах остановить начавшуюся битву, но Ванцзи рвётся вперёд, призывает цинь и пытается усмирить землю вокруг, заглушить веление пронзительных трелей ди своей музыкой. На мгновение кажется, что всё получается. Звуки стихают. Кто-то кричит. Среди них он слышит Ванцзи, дрожащим голосом зовущего Вэй Ина до того, как этот самый мальчишка, словно одержимый, ныряет в поле битвы. Сичэнь оказывается спиной к спине с Минцзюэ, и потому его поле обзора ограничено, но даже отсюда он видит всё. Силуэт в траурных белых одеждах, пробирающийся через плато, — овдовевшая Цзян Яньли. Он не слышит её, но видит, как резко поворачивается в её сторону Цзян Ваньинь, и уже не так сложно понять, ради кого она пришла. Видит, как к ней пытаются прорваться её братья. Видит, как, когда одна из его марионеток нападает на неё, всего на мгновение паника заставляет разум Вэй Усяня проясниться, но он не в силах это остановить — и все трое исчезают, когда она падает, а братья пытаются её поймать. И вдруг мертвецы перестают нападать. Некоторые просто роняют оружие и начинают бесцельно бродить, другие замирают, а третьи и вовсе падают наземь. Они с Минцзюэ всё ещё пытаются помочь другим кланам, но Сичэнь понимает, что с Вэй Усянем что-то случилось, и его мысли сразу же захватывает лишь Ванцзи. Он скользит взглядом по толпе, пытаясь зацепиться хоть за край белых одежд или красной ленты. Он видит, как Вэй Усянь отлетает в сторону, когда его отталкивает сестра. Видит, как заклинатель из клана Цзинь бросается вперёд и насквозь пронзает грудь Цзян Яньли. Видит, как рот его ошалевшего брата раскрывается в крике, который Сичэнь не слышит за разразившимся хаосом, как тот расталкивает заклинателей на своём пути и несётся через всё поле боя, и всё равно замечает Вэй Усяня слишком поздно, чтобы не дать тому убить парнишку, что убил его сестру. Он видит, как Вэй Усянь, пошатываясь, поднимается на ноги, а Ванцзи замирает в паре метров от него. Пустая оболочка, оставшаяся от озарённого закатным солнцем лотоса, шипит и рычит, складывает воедино обе части своего жестокого изобретения, и весь мир со свистом замирает. В то мгновение, что, кажется, длится двенадцать лет, всё кажется столь же тихим, как в первый снегопад. А затем из-за стен рвутся мертвецы. Всё так же ужасно, как и в воспоминаниях Сичэня, — даже хуже, ведь в этот раз гниющие чудовища бросаются на него и его братьев: названных и кровных. Он видит, как Минцзюэ бросается к Хуайсану убедиться, что тот в порядке, как тот несётся через поле боя всё дальше от Сичэня. Белые одежды Ванцзи выделяются особенно ярко, но Сичэнь видит его лишь отрывками — вспышка от циня здесь, край белого рукава там. Лишь это помогает Сичэню держаться на ногах. Когтистая рука вонзается под рёбра, сломанный меч входит в плечо. В какой-то момент лоб задевает стрела. Кровь из раны заливает глаза. Приходится отплёвываться и, запинаясь, отступать. Подняв меч, Сичэнь опускается на колено в попытке закрыться от ударов, что сыплются на него отовсюду. Сколько их ещё живо? Он что, всё же умрёт в этом проклятом городе? Последнее, что он видит, — это такой же искалеченный брат, усаживающий умирающего Вэй Усяня на Бичэнь перед тем, как умчаться в воющую ночь. Затем остатки духовных сил покидают его, и он проваливается в благословенную тьму. --- Просыпается он уже в Гусу, с гудящей головой, перевязанной рукой и нависающим над ним дядей. Растерянный, он никак не может понять, почему после боя оказался дома. Лишь спустя несколько минут сосредоточенных размышлений Сичэню удаётся вспомнить, что он унёсся домой на Шоюэ, как только смог встать, и едва успел пересечь порог Облачных Глубин перед тем, как потерял сознание от ран и усталости. — Где Ванцзи? — одновременно говорят они с дядей, а затем тоже в один голос: — О нет. — Илин, — выдавливает Сичэнь всё ещё хриплым ото сна голосом. — Нам нужно в Илин. Ванцзи прислушается к нашим доводам. — Я соберу старейшин. Мы не знаем, с чем нам предстоит столкнуться в том месте, — дядя откидывает рукава назад. — Через шесть часов будь готов. Если он не вернётся с нами по своей воле, придётся забрать его против неё. — Дядя! — зовёт Сичэнь, и Лань Цижэнь на мгновение останавливается. — Мы не причиним ему вреда. Пообещай мне, что мы не причиним ему вреда. Дядя разворачивается, но его лицо совершенно нечитаемо — за исключением промелькнувшей на нём боли. Он молчит и лишь сильнее сжимает рукоять меча перед тем, как покинуть комнату. Сичэнь направляет на исцеление руки столько духовных сил, сколько может позволить, а затем ещё четыре часа медитирует. Заполнив мешочек цянькунь лечебными травами и запечатывающими талисманами, он убирает его в рукав и всё оставшееся время носится по комнате, словно в ней чудесным образом найдётся рукопись с тайным способом спасения тела, души и доброго имени младшего брата. Он не может перестать думать о том, что случится, если Цзинь Гуаньшаню или Цзян Ваньиню пришла в голову та же мысль и они тоже отправились в Илин. Он зажигает палочку благовоний и молится о том, чтобы удалось добраться туда первым. Должно быть, зрелище необычайное: тридцать четыре старика и раненый глава клана, летящие на мечах (ведь путь на лошадях займёт слишком долго), рассекающие небо, словно заклинатели из легенд. Сичэнь знает, что брат не оставит любимого гнить под открытым небом, а потому, когда они приступают к поискам Ванцзи, приказывает всем кругами прочёсывать гору сверху вниз. Его находят на третий день бессонных поисков. Два раза они проходят мимо пещеры, где скрывался Ванцзи, прежде чем кто-то замечает во тьме искру духовных сил. Спускаются они быстро и тихо, с Сичэнем во главе. Одними губами он взывает ко всем известным ему богам и бессмертным, каждым срывающимся вздохом умоляя сохранить жизнь и здоровье Ванцзи. Открывшаяся их взору картина разбивает Сичэню сердце. Вэй Усянь стоит, но это всё, что выдаёт в нём живого. Глаза его мутны и пусты, плечи опущены. Ванцзи держит его прямо, беспрерывно передавая духовные силы через запястье. Даже с такого расстояния Сичэнь видит, насколько сильно он устал, но, несмотря на это, Ванцзи не прекращает молчаливо вливать собственную душу в пустую оболочку человека, ставшего для их людей предвестником стольких бед. Вэй Усянь, кажется, что-то бормочет, но Сичэнь разбирает слова, только когда подходит ближе. — Убирайся, — говорит тот заплетающимся языком, смотря сквозь Ванцзи отсутствующим взглядом, словно не замечая. — Проваливай. Уходи. Убирайся. Сичэня покидает дар речи. Ему неведомо это чувство, которое теперь бурлит где-то в животе и царапает горло, грозясь захлестнуть как тёмные воды озера. Он замирает, где стоит, даже не зная, заметил ли его появление Ванцзи. Ему хочется схватить брата и бежать до самого моря и дальше, не останавливаясь. Ему хочется столкнуть Вэй Усяня с проклятого холма и оставить на съедение воронам. Хочется забрать их обоих в Гусу и попытаться во всём разобраться, хочется развернуться назад и нестись до самого горизонта и никогда больше ни с кем не говорить. На мгновение он понимает, почему Ванцзи от волнения раздирает кожу: если бы он мог, то вывернул бы себя наизнанку, и отринул бы тело, и сейчас же стал бы кем угодно, но не главой клана Лань Сичэнем. Из этого ступора его вырывает дядя, который выходит вперёд и кричит: — Ванцзи! Сейчас же прекрати. Ванцзи поднимает взгляд, но не прерывается ни на мгновение. — Ты вернёшься с нами в Гусу, — говорит дядя. — Этот фарс длится уже слишком долго. Ты не повторишь ошибок своего отца. Возьми меч. — Этот племянник не вернётся в Гусу, — Ванцзи спокоен и непоколебим, как отполированный нефрит. Сичэню кажется, что его вот-вот стошнит. — Ты вернёшься, — отвечает Лань Цижэнь, — хочешь ты того или нет. Ванцзи лишь склоняет голову. — Глупец! Что же, племянник, тебя совсем не заботит собственное доброе имя, собственная жизнь? Совсем не заботят беспокойство старшего брата и приказы глав клана и старейшин? — Я не вернусь в Гусу, а останусь с Вэй Ином. — Что за своевольный… Лань Чжань, я приволоку тебя назад в Гусу, даже если придётся переломать тебе обе ноги. Последнее предупреждение. Мы пришли не договариваться. — Что же, тогда так тому и быть. Дядя разводит руками и поворачивается к Сичэню, словно передавая это дело ему. За ним приходят в движение старейшины, и мечи их звенят, выскальзывая из ножен. Сичэню кажется, что он ещё никогда в своей жизни не был так напуган, и именно этот ужас вдруг даёт ему сил расцепить зубы и начать говорить. — Не заставляй меня этого делать, — Сичэнь знает, как отчаянно и ужасно смятенно звучат его слова. — Прошу, Ванцзи, не заставляй меня ранить собственного младшего брата. Я не смогу, я не буду, я не могу… Прошу, Ванцзи, прошу, я умоляю тебя, вернись домой со мной. Мы во всём разберёмся, если ты лишь… Я не могу причинять тебе боль, Ванцзи, прошу, прошу, не вынуждай меня этого делать. — Сюнчжань, — Ванцзи протягивает руку и накрывает ею ладонь, сжатую до побеления на рукояти Шоюэ. — Этот брат никогда не принудит тебя к этому. Раз. Сичэнь чувствует всепоглощающее облегчение, когда брат начинает идти к нему и старейшинам. Два. Сичэнь чувствует, как подгибаются колени, когда Бичэнь с тошнотворным хрустом ударяется в его челюсть. Три. Сичэнь не чувствует совсем ничего. --- И вот он снова просыпается в Гусу, и у кровати так же сидит дядя. И снова первым с губ срывается имя Ванцзи. — Где он? — Заперт в цзинши. Двери охраняют два адепта, а сами комнаты окружены сторожевыми талисманами на случай, если он попытается сбежать. Сичэнь облегчённо вздыхает. Всё могло быть куда хуже: они могли тяжело ранить Ванцзи или случайно его убить, или он мог действительно сойти с ума и убить их — но они наконец-то в Гусу, в безопасности. Однако, если они здесь, то, значит, Вэй Усянь в лучшем случае остался в пещере в Илине. Это значит, им пришлось силой оторвать брата от того, кого он любит больше всего на свете. Это значит, Ванцзи заперт в доме, где умерла их мать, изнывает там от беспокойства, а Сичэнь не рядом, не может его утешить. Сичэнь встаёт, накидывает одежды и опускается на колени у столика в середине комнаты. Ему хочется увидеть брата, но мудрее будет сначала поесть и выпить чаю, успокоиться и привести мысли в порядок. Дядя присоединяется к нему за столом, тихо сидит, пока Сичэнь ест, и порой отпивает чаю. — Сичэнь… — говорит он, как только они заканчивают трапезу, и пальцы ужаса, что только лишь начали ослаблять хватку, снова сжимают живот Сичэня в тиски. — Дядя, что бы там ни было, просто скажи, прошу. — Твой брат тяжело ранил всех старейшин, что отправились с нами в Илин. Мой уровень духовных сил достаточно высок, чтобы я быстро восстановился. Некоторые, как вот ты, приходят в себя лишь только сейчас. Другим же так не повезло. Целители говорят, что двенадцать из них так до конца и не оправятся. Лань Линфэнь и Лань Фансюэ не продержатся и недели, если за это время мы не успеем влить в них достаточное количество духовных сил. Сичэню кажется, словно его сердце раз за разом пронзают ножи. Хочется то ли плакать, то ли закричать что есть мочи, то ли его и вовсе сейчас вывернет. Ничего из этого он не делает, а лишь продолжает слушать дядю. — Сичэнь, Ванцзи нарушил почти пятьдесят правил клана и ранил тридцать три старейшины. Четыре из нарушенных им правил находятся в списке десяти непростительных. Ты знаешь, что мы не можем закрыть глаза на его поведение. Как бы мне ни было больно это говорить… Сичэнь, твой брат должен быть наказан. Сичэнь мёртв. Он умер и попал в ад, и все конечности онемели, и дух покинул тело, и вот он со стороны наблюдает за тем, как словно статуя сидит посреди ханьши и говорит: — Что совет счёл справедливым наказанием? — Тридцать три удара дисциплинарного кнута, тридцать три часа на коленях перед стеной правил и три года в уединении. — И с этим ничего не поделать? — Я уже был у Ванцзи, — отвечает Лань Цижэнь, и Сичэнь разбито опускает плечи, уже зная, что скажет дядя. — Твой брат настоял на том, чтобы принять наказание в полном размере. — Он умрёт. — Он силён. — Он ранен. — Он сделал свой выбор. Тело Сичэня говорит: “Когда наказание будет исполнено?” — а его душа, парящая где-то над ним, бьётся в агонии. — Сегодня в полдень, — Лань Цижэнь смотрит на Сичэня с искренним сожалением. — Сичэнь, ты не обязан там присутствовать. Это не празднество, и никто не станет винить тебя в нежелании наблюдать за муками брата. — Я приду, — говорит он, и слова эти исходят и из тела, и из духа Сичэня. — Он мой брат. Я должен прийти. Дядя кивает. — Как пожелаешь. Он уходит, а душа Сичэня резко возвращается в тело, и он поднимает руки, закрывает ими рот и секунд двенадцать беззвучно кричит в ладони. Этого хватает, чтобы его не стошнило только что съеденным завтраком. Это можно было бы назвать его худшим кошмаром, но только до этого ему не снились столь ужасающие сны. С мгновение он даже лелеет мысль о том, что марионетки Вэй Усяня разорвали его там, в Безночном городе, и он уже мертвец, которому не придётся наблюдать за тем, как младшего брата избивают до смерти, и, не вмешиваясь, стоять в стороне. Как чудесно сейчас было бы оказаться трупом. Полдень. Осталось всего лишь два часа, ведь Сичэнь проснулся очень поздно и с сильным сотрясением. Если сейчас не удастся усмирить свой дух, то, как только взметнётся кнут, его точно ждёт искажение ци. Сичэнь садится в позу лотоса и, несмотря на скрип повреждённых суставов, пропускает остатки духовных сил сквозь все точки тела, отбрасывая назад волну чувств, что грозит захлестнуть его каждую минуту. Он знает, что дрожит, тыльными сторонами ладоней чувствует, как скользят по коже одежды, и отчаянно пытается обрести хоть какое-то подобие покоя до прибытия адептов. Он молчаливо следует к месту, где уже стоит на коленях его младший брат, раздетый до пояса и держащий спину безупречно ровно. На Ванцзи всё ещё виднеются полузажившие раны с битвы в Безночном городе, и в это мгновение Сичэнь всерьёз подумывает о том, чтобы развернуться и уйти. Дядя жестом приглашает его сесть, но Сичэнь лишь складывает руки за спиной и сжимает рукоять меча так сильно, что, кажется, вот-вот переломит её пополам. Ванцзи отказывается встречаться с ним взглядом и вместо этого твёрдо смотрит вперёд. Сичэнь даже не знает, было бы ему легче, смотри брат на него, а не отводи взгляд, как сейчас. Он благодарен лишь за то, что в этом молчаливом разговоре ему не нужно на самом деле говорить. Дядя зачитывает нарушенные Ванцзи правила и попранные им уставы, но в ушах Сичэня они отдаются лишь пустым шумом. Он не в силах различить ни единого слова, пока не слышит, как его резкий голос приказывает начать, и не обрушивается первый удар. Сичэнь хочет отвести взгляд, но не может, не смеет, он обязан терпеть, ведь именно ему не удалось защитить брата, именно его действия привели к такому, и это он должен принимать удары. Сичэнь боится того, что, как только отведёт взгляд, сорвётся с места и отнимет кнут у орудующего им старейшины, схватит брата и убежит. Он этого не делает. Каждый удар отдаётся болью в зубах, а призрачный кнут скользит по спине. Вскоре число ударов сливается воедино, но вот что он запомнит навсегда: Ванцзи вскрикивает на седьмом, сплёвывает кровь на десятом, падает на руку на двенадцатом. Даже пришедшие старейшины отводят глаза, не в силах наблюдать за болью столь сильной, что она видна не только брату, но и посторонним тоже. Сичэнь больше не может сидеть тихо, и с его губ срывается болезненный звук, похожий на вой умирающего зверя, и на мгновение взгляд брата поднимается на него, и даже сейчас Сичэнь замечает в нём скорбь без тени сожаления. На пятнадцатом Ванцзи бледен и дрожит, а его плечи слабо блестят от пота. На семнадцатом Сичэнь видит, как за взметнувшимся вверх кнутом тянутся капли крови его брата. На двадцатом Ванцзи падает. Белые штаны, что он обычно носит под одеждами, пропитаны красным. На двадцать третьем Сичэнь выдавливает что-то и позже понимает, что тогда молил дядю остановить это до того, как всё зайдёт слишком далеко. На двадцать четвёртом дядя поднимает руку, и Сичэнь уже почти начинает надеяться на его милость, как вдруг вперёд выходят два адепта, готовые не дать ему вмешаться. На двадцать шестом Сичэнь думает, что если его брат умрёт здесь, то с ним умрёт и он. На тридцатом Сичэнь смотрит на Ванцзи и вдруг понимает, что не приходится смотреть вниз, а затем осознаёт, что тоже рухнул на колени. На тридцать третьем Сичэнь вскакивает на ноги, прорывается через стоящих между ним и Ванцзи адептов, выплёвывает держащему кнут старейшине убираться и бежит к брату. Ванцзи без сознания. У Сичэня есть лишь мгновение на то, чтобы подумать: “Я стою в крови брата”, — перед тем, как он уже хватает его запястье в поисках пульса: он слабый и быстрый, но всё же присутствует. Сичэнь, сразу же начав вливать в брата духовные силы, свободной рукой притягивает его к себе на колени и приглаживает волосы. Он плачет, знает, что плачет, но у кого здесь хватит достоинства его за это винить? У этих адептов, что отворачивались от боли Ванцзи? Пусть только попытаются сказать о нём хоть одно дурное слово. Пусть только попытаются забрать у него брата. Сичэнь умрёт, прежде чем позволит этому случиться снова. Он сидит, закрывая собой бессознательное тело Ванцзи, пока к ним не подходят адепты с носилками и травами из павильона целителей. Он позволяет им повернуть Ванцзи так, чтобы можно было нанести мазь, останавливающую кровь и ускоряющую исцеление, но отказывается отпускать руку брата, продолжая вливать в него духовные силы, пока над ним суетятся. Сичэнь отходит от него ровно настолько, чтобы не мешать адептам уложить брата на носилки, а затем снова перехватывает его запястье и спешно идёт следом. Как только они оказываются в павильоне целителей и Ванцзи укладывают на одну из кроватей, двое адептов быстро уходят. Сичэнь снова остаётся с братом один на один. Разумом он узнаёт начало истощения: его духовные силы далеко не на пике, да и сам он ранен. Ему всё равно. Он останется здесь, с братом, пока тот не проснётся или сам Сичэнь не потеряет сознание. Он не знает, что ещё сделать, как всё это исправить. Эта тишина слишком походит на насмешку над уютным молчанием, которое они с Ванцзи когда-то с наслаждением делили. Сичэнь начинает напевать себе под нос и даже не понимает, что делает, пока не узнаёт ту самую песню, что Ванцзи напевал ему перед Безночным городом, в ночь перед последним боем, когда они наблюдали за угасанием солнца Вэней. Лежащий рядом Ванцзи шевелится, но не просыпается. Его пульс, однако, кажется сильнее и медленнее, так что Сичэнь вливает в него духовные силы и продолжает петь. Он помнит песню отрывками, а потому многое делает наугад, заполняя пробелы в мелодии сам. Сичэнь даже не замечает, как открывается дверь и кто-то заходит, пока она не прочищает горло, заставляя его вскинуть голову. Лань Цицзай приходится им двоюродной тётей, она — дочь младшего брата деда Сичэня. Она же и главная целительница Облачных Глубин, непревзойдённо гениальная в предотвращении повреждений потоков ци и единственная, кто на памяти Сичэня вселяет страх в дядю. В комнату она влетает с целой сумкой лекарств. — Ох, Чжань-Чжань, что же ты натворил, — тяжело вздыхает она, и, ногой подтолкнув стул ближе, берёт Ванцзи за второе запястье и проверяет пульс. — Хм-м. Так, его пульс учащается, это хорошо. Нужно передавать ему духовные силы ещё несколько часов, и тогда он скоро снова встанет на ноги, — она прижимает тыльную сторону ладони к его лбу, а затем рисует в воздухе голубую печать и смахивает её к торсу Ванцзи. — Должно помочь с найденным мной препятствием в каналах ци и ускорить исцеление. Её цепкий взгляд обращается к Сичэню. — А теперь ты. Лань Хуань, что же ты такое творишь? — Сичэнь только начинает говорить о том, что совсем не воспрещено лечить адептов после наказания, как она его перебивает. — Не успеваю я вылечить тебя от одного сотрясения, как ты уже зарабатываешь второе. Исцеляю от одной раны, как твой брат получает тридцать три удара дисциплинарным кнутом, и вот ты сидишь и измождаешь своё ядро в попытках его излечить. Можно подумать, ни у кого во всех Облачных Глубинах не осталось больше духовных сил, а? Мне стоит забрать у тебя меч и прогнать им же! Глупый племянник! Тебе даже с кровати ещё подниматься нельзя! Я бы сказала тебе убираться отсюда, но понимаю, что это вряд ли сработает. Глава ты клана или нет, но я прогоню тебя отсюда прямо в кровать, как только кто-то из адептов придёт тебя сменить. Слышать ничего не желаю! Сегодня у меня будет лишь один пациент! Сичэнь не настолько глуп, чтобы начинать с ней спорить. Ему приходилось видеть, как она отгоняла кого-то одним лишь веером, и с дрожью представляет, на что она способна с мечом в руках. Когда прибывает один из её помощников, кланяется и занимает его место, Сичэнь подаётся вперёд, касается губами макушки брата, кланяется тёте и уходит прочь. --- Сон, что снится ему той ночью, Лань Сичэнь впоследствии станет называть Красным Сном. В нём всегда то немного другая обстановка, то мелкие детали, но суть остаётся той же — его брат умирает. Он не в силах остановить обрушивающиеся на него удары. Мир окрашивается в безупречный свадебный красный. Следующие четыре года Красный Сон будет посещать его ежедневно. После же частоту его появления становится сложно предсказать — порой он держится в стороне месяцами, а порой гонится по пятам как бешеный пёс. (Когда паренёк с лицом Мо Сюаньюя появится в Облачных Глубинах, Красный Сон, что не посещал Сичэня два года, будет сниться ему ежедневно. Причина не будет ясна, пока в какой-то момент он вдруг всё не поймёт.) В первую ночь он просыпается в холодном поту за двадцать минут до пяти и хрипло дышит, пока в животе оседает ужасное чувство тяжести. Как и надлежит любому правильному Ланю, он медитирует до времени пробуждения. Когда звонит колокол, Сичэнь встаёт, одевается, умывает лицо и выходит под лучи рассветного солнца. Он, как и всегда, заходит на кухню, но не ест. Кажется, если он сейчас что-то съест, то долго оно в нём не продержится, к тому же, живот крутит и без этого. Спустившись к стене правил по извивающимся ступеням, Сичэнь видит как раз то, что и ожидал — как раз то, что надеялся не увидеть. На Ванцзи безупречно белые одежды. Его осанка, как и всегда, безукоризненна. Кому-то постороннему и в голову не придёт, что меньше чем сутки назад он лежал без сознания и цеплялся за жизнь. Сичэнь подходит и опускается на колени рядом с ним. В такой тишине они сидят ещё несколько минут. К его удивлению, первым молчание нарушает Ванцзи. — Сюнчжань злится? Он заметно хрипит. С такого расстояния Сичэню видно, как напряжены его плечи и как на лбу, несмотря на прохладную погоду, собираются капли пота, однако его аккуратно сложенные на коленях руки не дрожат. Сичэнь и не знает, как ответить на этот вопрос. Очевидно ведь, что он не зол на Ванцзи, вряд ли он способен злиться на брата, но начинает казаться, что именно словом “злость” можно описать кипящее в животе нечто. Правда в том, что Сичэнь изо всех сил пытался закрывать глаза на свои чувства, и потому ответить он решает встречным вопросом. — Как долго младший братец стоит на коленях? — Со времени отхода ко сну, восемь часов, — значит, осталось ещё двадцать пять. Чуть больше дня. Ванцзи не поворачивает головы, но его взгляд дёргается к Сичэню. — Глава клана Лань зол. — Я этого не говорил. Ты смотришь прямо на стену правил, так под каким номером там “не делай необоснованных предположений”? — Глава клана Лань называет Ванцзи младшим братцем, лишь когда расстроен. — Глава клана Лань покорнейше просит Ханьгуан-цзюня говорить с ним как обычно, а не столь церемонно, — фыркает Сичэнь. Да, возможно, он немного зол. — Ханьгуан-цзюнь называет Сичэня главой клана Лань, лишь когда он зол. Что же, младший братец на меня злится? — Ты забрал его у меня, — говорит Ванцзи, и пусть Сичэнь на него и не смотрит, но слышит, как сильно он сжимает зубы. — И что же, отправишься убивать его с другими? Я тебя не прощу. — Знаю, что не простишь, — отвечает Сичэнь, и да, он действительно зол. Злился ли он когда-либо до этого? Сейчас в голову не приходит ни единого случая. — Да, ты будешь капризничать и обижаться, но капризничать ты будешь живым, так что уж прости этого брата за то, что он пожертвовал твоим прощением. — Возможно, я лишу себя жизни прямо на твоих глазах, — говорит Ванцзи, и даже со сломанным голосом, с крупицей правды в словах, он действительно звучит капризно и обиженно. Оба это слышат. Сичэнь не выдерживает первым и пытается скрыть смех за кашлем, но вскоре слышит, как и Ванцзи сдерживает смех за плотно сжатыми губами, и вот уже оба сдаются и смеются друг над другом, как пара юных учеников. Смех Ванцзи быстро переходит в кашель и болезненные вздохи, что сразу же заставляет замолчать и Сичэня. После этого повисает немного неловкая тишина. Сичэнь с минуту водит пальцами по траве перед тем, как подать голос. — ...это того стоило? Даже ты не сможешь отрицать, что он вышел далеко за пределы нравственности. Из-за его действий и ты, и я чуть не умерли в Безночном городе, это во-первых. Ещё и маленький Цзинь Жулань, которому не исполнилось и года, из-за него стал сиротой. Разве то время рядом с ним стоило всей боли и запятнанного доброго имени? Стоило ли добавлять к его ошибкам ещё и свои? — Да, — без тени колебаний отвечает Ванцзи. — Да, каждое мгновение того стоило. Не знаю, был ли он прав или виноват в своих поступках, но уверен, у него были весомые на то причины. Всё это ничего не значит. Правильное и неправильное, добро и зло, благочестие и греховность... я стоял бы с ним до конца. Я принял бы и похвалу, и удары... если они ради Вэй Ина, это того стоит. Когда Сичэнь подаёт голос, то знает, что он дрожит от подступающих слёз. — Ты слышишь себя? Ты действительно как отец, — “Если бы он убил меня или дядю, приволок бы ты его сюда и заточил бы вас обоих?” — вот что ему хочется спросить, но Сичэнь вовремя одумывается, не зная, хочет ли услышать ответ. — А ты прямо как мама. Думаешь, что происходящее неправильно, но держишь язык за зубами и не жалуешься, пока не становится слишком поздно, — резковато отвечает Ванцзи, но, смягчившись, продолжает. — Прости. Не думаю, что и ты правда намекал на то, что я способен кого-то похитить и держать узником. Просто… мы не можем ничего поделать с тем, что унаследовали их пороки. Я готов умереть за любовь, а ты за мир. Семейное проклятье. — Семейное проклятье, — вторит Сичэнь. — Я принёс тебе паровых булочек. Поешь, возможно, у меня не получится прийти к обеду, а тебе нужно восстановить силы. — М-м, я должен поститься. — Ты тяжело ранен. Я глава клана и приказываю тебе съесть эти булочки, первый адепт Лань, — и вкладывает одну в руку брата. Ванцзи закатывает глаза, но всё равно ест. Пусть он ничего не говорит, но по уголкам губ Сичэнь видит, что тот благодарен. Ещё немного они просто сидят в тишине. Солнечные лучи начинают выглядывать из-за крон деревьев, а ветер ерошит их волосы. Сичэнь, повернувшись, смотрит на брата: всё ещё красивого, даже несмотря на тёмные круги под глазами и болезненную бледность, всё ещё того, кем он невероятно гордится, даже не понимая причин его поступков, и говорит: — Я люблю тебя. Ты же это знаешь, да? Я так сильно тебя люблю. Ванцзи не отвечает. Сичэнь на это и не надеялся. Он лишь упорно смотрит на стену правил, сжимает руки в кулаки и пару мгновений пожёвывает нижнюю губу, и вдруг понимает, что у него в глазах стоят слёзы. Ванцзи немного склоняет голову, а затем поднимает взгляд на небо и закрывает глаза, и ему не нужно произносить ничего вслух, ведь Сичэнь и так слышит: “Я тоже тебя люблю”. Сичэнь простоял бы с ним на коленях до конца дня, но он глава клана, и к тому же нужно решить, что делать с Вэй Усянем и горой Луаньцзан — его ждут письма от А-Яо и Минцзюэ, — кроме того, есть ещё кое-что, с чем ему необходимо разобраться. Сичэнь встаёт и коротко приобнимает Ванцзи за плечи, а затем снова поднимается на гору. --- Весь последующий день Сичэнь упорно разбирается с обязанностями главы клана: улаживает несколько споров, рассматривает запросы о помощи, исходящие от кланов под их началом, отвечает на письма заказчиков и всё в этом роде. Письма от названных братьев, так и не открытые, лежат на столе как раскалённые угли, маяча в уголках глаз. Они так и остаются не открытыми, когда он встаёт и, сообщив дяде, что посвятит вечер уединённой медитации, возвращается на гору. На своём пути он проходит мимо домов членов клана, а затем мимо храмов, и заходит всё дальше в гору. Он поднимается всё выше и выше, и вокруг деревья становятся всё тоньше, а воздух реже, пока он не оказывается на самой вершине горы, где облака скрывают место, в котором он вырос, в котором умерла его мать, умер отец и едва не умер брат. Может, он наконец-то властен над Облачными Глубинами теперь, когда спрятался на горе, где облака столь густые, что его никогда не найдут. Он смотрит на солнце до рези в глазах, а затем опускает веки, делает глубокий вдох и кричит. Лань Сичэнь до этого ни разу в жизни не кричал, во всяком случае, не так. Он кричал, чтобы привлечь внимание людей или быть услышанным в шумном месте. Он кричал тихо, вполголоса, в руки, в подушку, в сосну, когда случалось что-то, на самом деле гневающее его, но даже тогда это длилось всего пару мгновений. Сейчас же он кричит что есть мочи, кричит до боли в горле. Когда в лёгких заканчивается воздух, он делает судорожный вздох и кричит дальше. С его губ не срывается ни слова, лишь этот проклятый звук, в который он вливает все свои злость, страх и печаль, пока внутри, словно в переспелой дыне, не остаётся лишь пустота. Он кричит, пока не хрипнет голос, и продолжает кричать даже после того, как исчезают звуки, а из горла вырываются лишь порывы горячего воздуха; когда он падает на одно колено, затем на другое, а после ложится на спину, жмурится, прячет ступни под бёдра и закрывает ладонями лицо. Он кричит, пока больше физически не может кричать, пока не начинает кашлять, пачкая безупречные белые одежды каплями крови, пока вдруг, лёжа на самой высокой вершине Облачных Глубин, не понимает, что полностью опустошён. Если бы миру сейчас пришёл конец, Сичэнь бы не нашёл в себе сил этим даже обеспокоиться. В это мгновение тьма в его душе и правда хочет видеть, как Вэй Усянь страдает за то, что сотворил с Ванцзи, и это в равной мере пугает Сичэня и вызывает у него отвращение. Если была бы такая возможность, всю оставшуюся жизнь он не видел бы Вэй Усяня снова, но его ждут два требующих ответа письма и брат, чья спина не заживёт ещё несколько лет и чьё сердце, возможно, не заживёт и вовсе. Ему придётся отправиться в Илин и дать свой ответ, но каким он будет? Как он может ударить этого мальчишку, зная, что в его узкой, скрытой за чёрными одеждами груди спрятано сердце Ванцзи? Как он сможет занести руку и не видеть на её пути алые капли, взвивающиеся за плетью? Он, возможно, впервые за всю свою жизнь по-настоящему зол. Кажется, словно кто-то разжёг костёр в его душе, и пламя вот-вот его поглотит, оставив после себя лишь пепел. Это отвратительно, и до заката ему придётся что-то с этим сделать, но сейчас Сичэнь просто будет лежать здесь, на горе, закрыв руками глаза и притворяясь, что, когда он спустится вниз, в его маленьком мирке всё будет хорошо. --- На следующее утро Сичэнь просыпается, одевается, собирает всё необходимое и говорит двум десяткам своих самых преданных старших адептов ждать его у врат. Затем он идёт на кухню и давится рисовой кашей. После же Сичэнь относит три паровых булочки Ванцзи, которому до начала уединённого заключения осталось три часа преклонения перед стеной, вкладывает их в его руки, кланяется и снова поднимается на гору. К семи он вместе с горсткой заклинателей отбывает в военный лагерь в Юньмэне. Туда они прибывают к ночи. Клан Цзян отправил небольшой отряд вперёд, чтобы обезопасить периметр, так что немногие остались в лагере. Клан Не прислал около сорока бойцов, и Минцзюэ проводит весь вечер со своими генералами, работая над защитой сабель от призрачных мелодий Чэньцин. В основе их армии сотни, возможно, даже тысячи заклинателей клана Цзинь, которых в этот раз ведёт Цзинь Гуанъяо. Их лагерь огромен и напоминает об осаде Безночного города несколько лет назад: за границами Юньмэня разбиты десятки сверкающих золотых шатров, меж которыми снуют кони и люди. Заклинатели клана Лань взяли с собой лишь спальные мешки, посчитав, что будут спать под открытым небом, но А-Яо настаивает на том, чтобы они переночевали в шатрах клана Цзинь, и приглашает Сичэня остановиться с ним в командном шатре. Там А-Яо и находит его, согнутого над картой горы Луаньцзан и нервно постукивающего пальцами по столу. — Всё в порядке, Лань-гэ? — спрашивает А-Яо, подходя к нему ближе. — Увидел слабые места в нашем плане? — Нет, ничего подобного, — вздыхает Сичэнь, потирая лоб. — Мне уже долгое время неспокойно. Не нравится мне всё это. — Но ведь ты наверняка согласен с тем, что старейшина Илина сотворил ужасное зло и должен быть наказан, так? — Ну, да, возможно. Послушай, А-Яо, ты куда лучше других знаешь моё сердце. Даже во время Выстрела в Солнце мне ни разу не хотелось причинить вред тем, с кем мы сражались. Даже Вэнь Жоханю. Я не получил ни капли удовольствия от его смерти, какой бы заслуженной и необходимой она ни была. Всю свою жизнь я ни разу не ощущал нужды ударить кого-то, даже злого человека, принёсшего немало бед. Сичэнь поворачивается лицом к названному брату, который сочувственно кивает, но это мало успокаивает. — Так почему же сейчас я чувствую это? — спрашивает Сичэнь, на самом деле не ожидая ответа. — Я закрываю глаза и думаю о том, как мой меч проходит меж рёбер Вэй Усяня, я упиваюсь этим и это ненавижу. Что со мной не так? Где же честь в наслаждении смертью и болью? Даже да-гэ видит честь в победе, а не в причинении боли. Порой кажется, что я ненавижу молодого господина Вэя, а я затем ненавижу себя за эту ненависть. А-Яо тянется вперёд и успокаивающе накрывает лежащую на столе ладонь Сичэня своей. — Эр-гэ, с тобой всё так. Наш бой против псов клана Вэнь был справедливым, и да, твой клан понёс немалые потери, но это не касалось лично тебя. Старейшина Илина нанёс глубокую рану прямо тебе в сердце, когда причинил твоему брату боль, — его голос такой знакомый, мягкий и добрый, и именно он помогает Сичэню сосредоточиться. — Кто знает, к какой ужасной магии он прибегнул, чтобы заставить Ванцзи сойти со светлого и благочестивого пути? У тебя есть полное право ненавидеть его, хотеть видеть, как он страдает за всё, что сделал с теми, кого ты любишь больше всех. Это естественно, а эти противоречивые чувства лишь показывают, как добро твоё сердце. Сичэнь смеётся без тени веселья и садится на постель. — Я ценю это, А-Яо, правда ценю. Знаю, что ты говоришь это от чистого сердца. Просто… так больно, что бы я ни делал. Ты ведь уже мстил, да? Причинять боль тому, кто причинил её тебе… помогает ли это? Унимает ли боль? Названный брат подходит, садится рядом и долгое время просто молчит. Когда же он наконец-то начинает говорить, его голос звучит низко — Сичэнь ещё никогда не слышал от него такого тембра. — Слушай внимательно. Вот как это делается, — он поворачивается, садясь к Сичэню лицом, а затем тянется вперёд и поднимает руки Сичэня: правую на уровень плеча, а левую ко рту. — Он будет играть на флейте, в этом нет сомнений. Когда подойдёшь, он может попытаться сбежать, но скажи что-то, что его заинтересует. Он обожает говорить, только не позволяй ему слишком сильно опускать руки, иначе придётся выдумать на ходу. А-Яо поднимает Шоюэ, и, не вынимая его из ножен, прижимает остриё к правому запястью Сичэня. — Отвлеки его, — продолжает он. — Сделай финт влево, а, когда он повернётся, — внезапно он толкает меч вперёд, и рука Сичэня оказывается прижата к плечу, а между ними почти не остаётся пространства, — вгони меч через его запястье в плечо до самого эфеса. Проверни меч на четверть оборота и в таком положении и вытяни. Он утратит возможность играть, ведь ты поразишь сразу две точки ци и крупную артерию, и ему придётся или прижимать руку к телу, или умереть. Тут точно придётся отступить. Сичэнь знает, что его выражение лица, должно быть, очень странное: глаза распахнуты широко, да и дышит он куда прерывистее, чем обычно, сбитый с толку таким резким поворотом в разговоре. Ему почти приходится опускать голову, чтобы посмотреть А-Яо в глаза. Они всё ещё невероятно близко, и его названный брат подаётся вперёд так сильно, что едва не оказывается у Сичэня на коленях. — Откуда А-Яо известно об этой технике? — отзывается он, не зная, как потактичнее попросить его немного отодвинуться. Его названный брат выпрямляется, откладывает Шоюэ и чинно складывает руки на коленях. — Ах, эр-гэ. У этого заклинателя столь низкий уровень духовных сил, что, боюсь, защитить себя он сможет лишь хитрыми уловками! Прости меня, если я пресёк черту, ведь ты куда благонравнее меня. — Нет, нет, всё хорошо, — Сичэнь неловко отряхивает одежды. — Эм, но спасибо за совет. Пожалуй, мне всё же придётся… придумать выход самому. — Конечно же, конечно, — А-Яо поднимается и уже успевает поклониться перед тем, как спохватывается и смеётся. — Ох, уже ведь позже девяти, конечно эр-гэ уже устал! Спасибо, что столь вежливо меня выслушал. Я пока пойду потушу лампы. Сичэнь ничего на это не говорит, потому что говорить нечего. Два года назад он и не подумал бы, что его названный брат способен на описанные им только что зверства. Даже сейчас услышанное стало шоком, но, пожалуй, война меняет всех. Он не знает, как спросить А-Яо об этом, как понять, что именно даёт ему уверенность в том, что он может причинить боль другому, но на удивление ему стало немного легче. --- Они нападают на рассвете. Клан Цзинь, из которого состоит большая часть их армии, берёт на себя самую трудную задачу — прочёсывание горы от самого подножья. Клан Цзян взял на себя края горы, но Цзян Ваньинь присоединился к заклинателям кланов Не и Лань, направляющимся прямо к пещере Усмирения Демона, чтобы столкнуться с Вэй Усянем лицом к лицу. С самого начала бой превращается в хаос. Звуки проклятой ди льются отовсюду, но самого виновника Сичэнь впервые замечает лишь спустя три часа ожесточённого боя. Ему удаётся уловить лишь красную ленту, резким проблеском мелькнувшую в толпище гниющих тел, а затем его снова поглощает орда. Сичэнь, должно быть, к тому времени успел разрубить уже сотню трупов, но проклятые существа продолжают напирать без намёка на боевое построение и честь. За проведённые на горе Луаньцзан часы Сичэнь заработал две стрелы в тыльную сторону плеча, удар костлявой руки, который рассёк одежды и оставил на левой руке кровоточащую рану, и сильнейший толчок от врезавшегося в него особо яростного мертвеца, что отбросил его к скале и сломал несколько рёбер. Он уже и так потратил слишком много духовных сил на изготовление отталкивающих талисманов и полёт на Шоюэ, и если хочет дожить до конца дня, то просто не может позволить себе залечивать столь мелкие раны. В конце концов ему удаётся отчётливо увидеть Вэй Усяня — меж ними лежит лишь чистая тропа. Первым делом он думает, что вот он, его шанс! Затем, так и не сдвинувшись с места, Сичэнь вдруг понимает, что нет, он не может так поступить. Стоящий перед ним парень кажется совсем сумасшедшим: из хвоста торчат волосы, одежды беспорядочно растрёпаны, щёки впали, а глаза затравленные и пустые. Он не может смотреть на этот призрачный силуэт и не видеть нависающего над ним брата, готового защищать его ценой своей жизни. Как он посмеет столь пренебрежительно отнестись к брату и за его спиной совершить именно то, что он был готов предотвратить, даже если пришлось бы умереть? Он уже начинает опускать Шоюэ, когда Вэй Усянь замечает его и растягивает губы в пустой, ожесточённой улыбке. — Цзэу-цзюнь! Как благородно со стороны клана Лань почтить нас своим присутствием, — его голос мало чем отличается от дикого рычания, и он подходит всё ближе и ближе к Сичэню. — Столь добродетельные и чистые. Пришли поставить ужасного старейшину Илина на место? Что же, милости прошу! — Вэй Усянь, — начинает он, не зная, что говорить дальше. — Готовы замарать руки проклятой землёй горы Луаньцзан? — Вэй Усянь продолжает говорить так, словно даже не слышал Сичэня, и вокруг него вихрем кружится толпа мертвецов. — Почему ты здесь? Я уже вижу кровь на твоих безупречно белых рукавах — может, Цзэу-цзюнь в конце концов и не такой уж и непорочный белый нефрит! Все силы Сичэня уходят на то, чтобы не закатить глаза. До этого ему уже приходилось видеть пойманных в капкан зверей: они рычали и клацали зубами в сторону каждого, кто осмеливался подойти ближе, будь то охотник или спаситель. Бессмысленно принимать столь пустые слова близко к сердцу. Он уже почти успел придумать способ вытащить этого озлобленного мальчишку из объятий смерти, как вдруг слышит его следующие слова: — И где же твой несравненный брат, а? Нигде его не видел. Столько месяцев пытался взять меня под стражу и теперь решил умыть руки? Прекрасный и благочестивый Ханьгуан-цзюнь не смог прийти и замарать руки кровью столь низменного существа, как старейшина Илина? Как и каждую ночь со дня, когда его брата чуть не забили до смерти, Сичэнь видит красный. Когда он приходит в себя, его меч уже по самый эфес вогнан в плечо Вэй Усяня — через запястье, как ему и показывал А-Яо. Они стоят так близко, что оказываются лицом к лицу — в отличие от его названного брата, Вэй Усянь с ним почти одного роста, — и его глаза потрясённо распахнуты. Сичэнь смотрит ему прямо в глаза. Проворачивает меч один раз — вправо, на четверть оборота. — Думаю, ты прекрасно знаешь, почему я здесь, — отвечает он, медленно вытягивая меч, но ни на шаг не отступая, — разве нет, Вэй Ин? Вэй Усянь отталкивает его назад. На долю секунды Сичэнь видит того самого пахнущего лотосами летнего мальчишку, которого встретил пять лет назад, с широкими глазами и распахнутым ртом — а затем их разделяют полчища мертвецов. Это последний раз, когда Лань Сичэнь видит парня, которого так любит его брат, — живым или мёртвым. За время, необходимое, чтобы сгорела одна палочка благовоний, раздаётся звук, похожий на раскат грома, в безумии мечутся руки и слышится надломленный крик. Свирепые мертвецы единовременно падают наземь. Вэй Усяня не находят нигде. Цзян Ваньинь забирает флейту, Сичэнь — ленту. Когда А-Яо спрашивает, останется ли Сичэнь праздновать победу, тот усмехается улыбкой идущего на казнь и говорит: — Спасибо, но мне нужно домой, к брату. --- Сказать, что Сичэнь совсем не предвкушает этот разговор, будет ужасным преуменьшением. Перед своим уходом он попросил Лань Цицзай сделать всё, чтобы, как только начнётся заключение Ванцзи, тот проспал до самого возвращения Сичэня. Последнее, что ему нужно, так это тяжело раненный Ванцзи, скитающийся по округе в попытках вернуть своего возлюбленного. Неделя и так выдалась ужасной. И всё же Сичэнь обязан рассказать брату правду. Уже почти восемь, когда он на Шоюэ возвращается в Облачные Глубины, один, ведь весь его отряд остался на праздновании в Илине. Он даёт себе время сменить изорванные в бою одежды на свежие и смыть с лица пыль горы Луаньцзан, а затем отправляется в цзинши с тяжёлым сердцем и красной лентой в руке. Ванцзи шевелится, когда слышит звук открываемой Сичэнем двери. Чтобы приподняться, он, всё ещё измождённый даже после трёх дней сна, опирается на руку и бормочет: — Сюнчжань? Сичэнь садится на край кровати брата. — Ванцзи. У меня… печальные новости. — Нет, — говорит Ванцзи, зажмуриваясь, словно это хоть как-то защитит его от правды. — Нет, нет, прошу. Прошу, Сичэнь, скажи мне, что он не… скажи мне, что он не... — Мне так жаль, — отвечает Сичэнь, и, несмотря на всё, говорит это от чистого сердца. — Всё из-за отдачи от его собственного заклинания. Мы думаем, он пытался уничтожить печать. Когда она разбилась, мертвецы восстали против него. Никто не успел ничего сделать. Первобытный крик, что вырывается из горла Ванцзи, кажется, идёт из самой души. Он пробивает жизненные врата Сичэня, попадает в самые глубины его духа. В ту минуту Сичэнь отдал бы всё на этом свете ради исцеления раны, причиняющей брату такую боль. Если бы он мог пожертвовать собой, чтобы вернуть Вэй Усяня и осчастливить брата хотя бы на секунду, тогда в то же мгновение так бы и поступил. Ванцзи падает назад на кровать и закрывает рот ладонью в попытке заглушить рваные вдохи и резкие, похожие на всхлипы, вскрики, что всё равно срываются с губ. Когда Сичэню удаётся увидеть его лицо, он вдруг понимает, что, несмотря на всё, на глазах брата не проступило ни слезинки. Он вливает немного духовных сил в запястье Ванцзи и, когда тот немного успокаивается, достаёт ленту и вкладывает её брату в ладонь. Ванцзи с минуту смотрит на неё и пожёвывает губу. Сичэнь его знает, знает все выражения его лица, знает, что он хочет спросить: “И это всё? Это всё, что от него осталось?” Сичэнь кивает, и Ванцзи крепко зажмуривает глаза и подносит ленту к губам. Он держит её так несколько минут, недвижимый, словно изваяние, перед тем, как прижать к груди. Красная лента резким росчерком выделяется на белых одеждах Ванцзи, цветёт на его груди, как кровь на снегу. Она слишком напоминает о смерти. Сичэнь не в силах этого вынести, ему приходится отвести взгляд, и он пересаживается на пол и опирается спиной на край кровати. Солнце уходит с неба, час близится к девяти, и Сичэнь чувствует, как его одолевает знакомая усталость. Ему стоило бы вернуться в ханьши, хорошо поспать, но его брат скорбит, и он не может его покинуть, так что Сичэнь просто опускает голову рядом с головой Ванцзи и вслушивается в звуки его дыхания, пока не проваливается в сон. --- Когда он просыпается в пять, в цзинши пусто. На подушке Ванцзи лежит записка. Написано в ней лишь только: “Прошу, не гонись за мной. Я вернусь”. Сичэнь знает, куда он ушёл. Он заставляет себя подняться на ноги, и, несмотря на ноющие суставы и раны (Сичэнь ведь и правда в последнее время использовал духовные силы на что угодно, кроме исцеления), поспешно выходит из цзинши и несётся к покоям старших адептов. Двум из них указывает, где искать Ванцзи, и просит их быть осторожнее, пожалуйста, ведь тот всё ещё тяжело ранен. Он подходит к своей приёмной и подмечает открытую дверь. Плохой знак. Дядя уже ждёт его у стола. — Твой брат не научился ничему! — говорит он в то же мгновение, как Сичэнь переступает порог. — Уже умчался в Илин за тем проклятым мальчишкой. — Не думаю, что Ванцзи в состоянии куда-то мчаться, — кисло отвечает Сичэнь. — И я уже отправил за ним людей. Он вернётся уже сегодня. Не сможет он сейчас натворить бед, знаете ли. Я удивлён уже тому, что он, выбираясь отсюда, смог устоять на мече. — Он должен быть в уединении! — и, как обычно, дядя готов взорваться от ярости. — Не прошло и недели с тех пор, как по нему прошёлся дисциплинарный кнут, а он снова на него напрашивается! Кровь стынет в жилах Сичэня, и он даже не успевает подумать, как слова сами срываются с губ: — Вы не накажете его снова. — Он покинул уединение, чтобы сделать ровно то, за что его и предписали! — дядя краснеет так, что, кажется, вот-вот рухнет. Почему-то Сичэнь даже не может найти в себе сил за него волноваться. — Это была не просьба, — Сичэнь выпрямляется во весь рост и складывает руки за спину. — Любой адепт клана Лань, который поднимет руку, чтобы наказать Лань Ванцзи, будет изгнан из клана. Мне всё равно, пусть даже он убьёт каждого в Облачных Глубинах. В следующий раз, когда кто-то попробует ударить моего брата, какой бы ни была причина, я отрублю им руки. — Сичэнь, прошу, я не вынесу такой истерики ещё и от тебя, — Лань Цижэнь прижимает руку ко лбу. — Ты же знаешь, что такое поведение совершенно неприемлемо. Я не стану стоять и спорить с тобой о правилах нашего рода, которые в самом прямом смысле были вырезаны на стене задолго до твоего рождения. О других толкованиях не может быть и речи. — Дядя, — говорит Сичэнь, сам поражаясь тому, как холодно звучит. — Этот глава клана хотел бы изъясниться точнее. Этот глава клана не устраивает истерик и не даёт пустых обещаний. Если всплывёт, что любой из адептов клана Лань, вне зависимости от ранга, снова коснётся брата, то этот глава клана обещает изгнать его из клана Гусу Лань. Если же этот глава клана узнает, что дисциплинарный кнут даже легчайшим образом использовался на брате, то этот глава клана клянётся девятым небом, что лично отрубит им руки. — Лань Хуань! — Старший адепт Лань, — Сичэнь проносится мимо дяди, оставляя без внимания ужасающе красный цвет его лица. — Можете быть свободны. Не сказав ни единого слова, дядя в гневе покидает комнату. Лишь сев и протянув руку за кистью, Лань Сичэнь понимает, что его трясёт. --- Ванцзи своих обещаний не нарушает, а потому Сичэнь честно ждёт возвращения брата. Чего он не ждёт, так это того, что тот вернётся с ребёнком. Только заслышав о появлении брата, Сичэнь тут же спешит к вратам его встретить, убедиться, что он в порядке и его состояние не хуже, чем можно ожидать. Открывшееся ему зрелище становится небольшим шоком: Ванцзи одной рукой сжимает заведённый за спину Бичэнь, а второй держит спящего ребёнка. Долгое мгновение до того, как Сичэнь подаёт голос, они просто стоят и смотрят друг на друга. — ...Ванцзи? Кто это? — А-Юань, — отвечает Ванцзи, и Сичэнь понимает, что скривился, потому что тот продолжает объяснять. — А-Юань мой и теперь будет жить здесь. — Я… что… хорошо, почему бы нам не обсудить это в цзинши, — говорит Сичэнь, внезапно замечая собравшуюся вокруг них небольшую толпу. — Если на то пошло, сейчас ты должен находиться в уединении. Ванцзи не сдвигается с места. — Ванцзи, если ты продолжишь тут стоять, то дядя придёт и начнёт кричать на тебя и ребёнка. — Не могу пойти. А-Юань болен. Сичэнь подходит ближе и прижимает одну ладонь ко лбу А-Юаня, второй проверяя его пульс: так и есть, ребёнок горит, а его сердце бьётся быстро и беспорядочно. Со столь малого расстояния он также замечает бледность брата и тёмные круги под его глазами, слышит, как отрывисто он дышит. Сичэнь разворачивается назад к адептам и просит их оповестить Лань Цицзай, а затем протягивает руки. — Давай его мне. Ванцзи стискивает зубы и смотрит прямо на него. — Ванцзи! Ты должен вернуться в цзинши и отдохнуть! Посмотри на себя, ты едва на ногах стоишь. Чем ты поможешь ребёнку, если упадёшь прямо здесь? Думаешь, что ещё я с ним сделаю, кроме как отнесу к старшей тёте на лечение? Ты и правда столь дурного обо мне мнения? Ванцзи едва заметно сжимает губы и обводит всех взглядом, взвешивая варианты перед тем, как сдаться и наконец-то передать А-Юаня Сичэню. — Я немедленно вернусь к уединению. Вверяю его тебе. — Спасибо, — отвечает Сичэнь, и Ванцзи, запинаясь, проходит мимо него, безуспешно пытаясь повторить свою обычную стремительную поступь. Держа своё слово, Сичэнь укладывает голову ребёнка на своё плечо и отправляется к врачебному павильону. Всё это кажется столь знакомым: вес маленького тела на руках, а сам он вышагивает по Облачным Глубинам. Воспоминания возвращаются к нему чистым горным потоком: то, как он бродил по холмам, пытаясь удержать на руках Ванцзи, показывая ему то кролика, то интересное облако, прислушиваясь к тихому дыханию брата, к его тихим охам, вырывающимся, когда тот замечал что-то интересное. Когда-то Ванцзи прятал лицо в волосах Сичэня каждый раз, как они встречали кого-то нового, слишком стесняясь смотреть им в глаза, и Сичэнь похлопывал его по голове и покачивал, пока тот набирался смелости поздороваться. Сейчас же он заточён в цзинши, а у Сичэня на руках лихорадящий ребёнок неизвестного происхождения. Как странно повернулись их жизни. Лань Цицзай влетает в комнату как всегда со своей сумкой и жестом приказывает Сичэню сесть и держать А-Юаня на руках. — И кто это у нас, а? — спрашивает она, раскладывая инструменты для осмотра. — Со слов Ванцзи, это его ребёнок, — отвечает Сичэнь. — Его зовут Юань. Лань Цицзай на это фыркает. — Ты что, говоришь мне, что Чжань-Чжань вернулся с ребёнком и попытался сказать тебе, что переспал с человеческой женщиной? — Не столь красноречиво, но да, — Сичэнь поддерживает А-Юаня, давая Лань Цицзай начать осмотр. — Я не уверен, чей это ребёнок, если честно. Я не хотел бы обвинять Ванцзи во лжи, но просто… маловероятно, что они одной крови. Ребёнок на него совсем не похож. — Это точно. Посмотри на эти мягкие кругленькие щёчки, вы никогда не были такими милыми, — говорит она, рисуя в воздухе печать и щелчком пальцев направляя её ко лбу А-Юаня. — Я боюсь, что ребёнок… его, — Сичэнь не может заставить себя произнести это имя. — Однажды Ванцзи отправлялся увидеть его, в Илин. — Не думаю, что это так, — Лань Цицзай заканчивает осмотр и с щелчком закрывает сумку с инструментами. — Если бы у того мальчишки была жена или ребёнок, твой брат, этот кувшин с уксусом, тоскливо слонялся бы по холму пару недель, и мы бы всё об этом знали. Мне кажется, это один из Вэней, которых тот защищал. — Политически это совсем не лучше, — Сичэнь вздыхает и потирает лоб, когда Лань Цицзай забирает ребёнка и укладывает его на кровать. — Вэнь, любой Вэнь, даже ребёнок, рискует быть убитым кланом Ланлинь Цзинь. Если Цзинь Гуаньшань узнает, что он здесь, то все мы можем сгореть во второй раз. — Всего лишь ребёнок, и уже рискует умереть от рук Цзинь Гуаньшаня, — Лань Цицзай выпрямляется. — Ну, пока что ему придётся остаться здесь. Мальчик в плохом состоянии, ему повезло, что Ванцзи нашёл его сейчас. Мне необходимо понаблюдать за ним хотя бы несколько недель перед тем, как он сможет покинуть павильон. Сичэнь поднимается на ноги и кланяется тёте. — Спасибо за вашу помощь, тётя. Я поговорю с братом. Возможно, мы сможем найти ему место в одном из подданных кланов или в боковой ветви семьи, где его не заметят. Лань Цицзай немного склоняет голову — большего прощания Сичэнь от неё не получит, — и тот отправляется назад за гору. --- Ванцзи, конечно же, не рад слышать, что А-Юаню не стоит с ними оставаться. Лань Цижэнь в ярости уже от того, что Сичэнь подумывает отдать его в одну из побочных ветвей клана Лань. Сичэнь, как обычно, попадает меж двух огней, не в состоянии угодить обоим, но вполне в силах их разозлить. Где-то неделю они не сдвигаются мёртвой точки. Сичэнь каждый день заглядывает во врачебный павильон проведать А-Юаня. Мальчик уже проснулся, но всё ещё быстро устаёт и плохо понимает, что происходит; на любые же попытки расспросить его о семье и доме он отвечает пустым растерянным взглядом. Желая избежать криков дяди, Сичэнь берёт в привычку заниматься делами клана и медитацией в библиотеке, зная, что там даже Лань Цижэнь не поднимает голос. Именно там он и сидит в вечер, когда вдруг с улицы доносятся крики. Он уже успевает, вскочив на ноги, направиться на звук, когда дверь распахивает растрёпанный младший адепт. Тот суматошно кланяется и успевает выдавить: “Глава клана, ваш брат...” — до того, как Сичэнь замечает шатко идущего по тропе Ванцзи, кренящегося влево и явно чувствующего себя не лучшим образом. — Ди! — кричит он. Сичэнь переступает через порог, чтобы схватить его и помочь устоять на ногах, не давая упасть лицом прямо на ступени библиотеки. — Мне нужна ди, где она! Говорит он довольно невнятно. Со столь малого расстояния Сичэнь чувствует сладковатый, кислый запах рисового вина. У него совсем нет времени на то, чтобы собрать слова “Ванцзи” и “пьян” в одно предложение, потому что его брат продолжает рваться в библиотеку и кричать что-то о ди. Сичэнь жестом отсылает остальных адептов прочь и помогает брату переступить порог, затем закрывает за ними дверь. Ванцзи, чью руку Сичэнь закинул на своё плечо, говорит (слишком громко и прямо ему в ухо): — Гэгэ? Ты здесь? У тебя есть ди? — Да-да, сейчас найду тебе ди, подожди, — ему приходится крепко держать Ванцзи за пояс, чтобы тот не отправился на поиски флейты сам. Сичэнь помнит, что среди спрятанных в запретной комнате сокровищ клана Лань должна была быть ди, так что рисует печать для открытия двери и помогает брату спуститься по ступеням. — Сколько ты выпил? На ответ он на самом деле не рассчитывал, но Ванцзи всё равно бормочет: — Один кувшин. Сичэнь едва сдерживает усталый вздох. Он усаживает Ванцзи на одну из подушек и подходит к полкам с инструментами. С другого конца комнаты доносится грохот, и, повернувшись на него, он видит, как Ванцзи опустил голову на стоящий рядом стол и теперь бормочет что-то в деревянную столешницу. Волнуясь, что, стоит ему отвернуться, тот поранится, Сичэнь хватает первую же попавшуюся под руку поперечную флейту (нефритовую с искусно вырезанными облаками, скорее всего, именно ди), и поспешно возвращается к брату. — Вот, смотри, Ванцзи, — Сичэнь протягивает брату флейту, и тот неуклюже поднимает голову со стола, совсем не замечая, как сбилась его лента. — Я нашёл тебе ди, видишь? Ванцзи забирает её с благоговейным, изумлённым лицом и осторожно поглаживает резные облака, а затем вдруг мрачнеет. Безо всякого предупреждения он с силой бросает её, и кисточка со свистом пролетает мимо уха Сичэня. Флейта врезается в деревянный столб и осколками рассыпается по полу. — Ванцзи! — Сичэнь вскакивает на ноги. — Не та! Другая ди! — Ванцзи, путаясь в ногах, поднимается и чуть не падает, а затем, всё же удержав равновесие, подходит к столбу и опирается на него. Сичэню кажется, что он начинает понимать — в голову приходит угольно-чёрная бамбуковая ди с кроваво-красной кисточкой, — и тяжело вздыхает. — Чэньцин? Ты её ищешь? В глазах Ванцзи вспыхивает интерес. — Она у тебя? — Нет, Ванцзи, она не здесь, — Сичэнь подходит к брату и берёт его за руки. — Ты поэтому отправился в Илин? Найти Чэньцин? От упоминания Илина лицо Ванцзи мрачнеет. Он вырывает руки из ладоней Сичэня и отталкивает его от себя. — Зачем ты пошёл? Зачем ты туда пошёл?! — Ох, Ванцзи, мы же уже об этом говорили… — Сичэнь делает вдох поглубже. — И мы поговорим об этом ещё раз, когда ты протрезвеешь, ладно? — Там были дети, гэ! — кричит Ванцзи, и кровь в жилах Сичэня холодеет. — Маленькие дети, и старики, и люди, у которых даже не было духовных сил на талисманы! Ты их убил! Зачем ты их убил?! — Нет, — отвечает Сичэнь, и слова звучат пусто даже для него самого. — Нет-нет, я там был, там не было, я… — “Но когда Ванцзи лгал, — думает он, — и когда ты сам не был в силах распознать его ложь?” — Я видел только лютых мертвецов, — тихо договаривает он. — И ты пошёл только туда, куда тебе сказал идти Цзинь Гуаньшань, да? — Ванцзи выплёвывает его имя, словно яд. Он всё ещё зажёвывает слова, но они обжигают не слабее раскалённого над огнём железа. — Я был там. А-Юань выжил только потому, что Вэй Ин его спрятал, но в свой визит я видел больше детей. Куда делись остальные? Почему ты убил их, гэгэ, что они сделали? — Нет. Нет-нет-нет-нет, — голос Сичэня срывается на всхлип, и он всё отступает, пока не наталкивается на стену, а затем сползает по ней вниз, закрывая ладонями рот. Кажется, что в груди открылась чёрная пропасть, и его затягивает в неё, кажется, что под кожей копошатся сотни муравьёв, пробирающихся в жилы. — Я не знал, я не видел! Я не видел там ни детей, ни стариков, прошу, Ванцзи… если ты был там, то почему не сказал мне? Почему? — ужасная мысль закрадывается в голову Сичэня, сжимая горло и заставляя всё внутри похолодеть. — Всё затем… ты так наказал меня за то, что я забрал тебя в Гусу? — Не наказывал. Гэгэ о них не спрашивал, а Вэй Ин… — Ванцзи едва стоит на ногах, но Сичэня так придавливает к земле весом всех его ошибок, что он не в силах встать и помочь брату. — Не мог думать ни о ком, кроме Вэй Ина… не вспомнил о других, пока не стало слишком поздно, пока не отправился в Илин и не увидел сожжённые дома. Я… я должен был… ты должен был... Сичэнь замечает блестящие дорожки слёз на щеках Ванцзи. Хочется его утешить, но как он посмеет делать это столь грязными руками? В его силах лишь тихо спросить: — ...ты ненавидишь меня, младший брат? — Ненавидишь меня, — вторит Ванцзи, а затем повторяет снова, захлёбываясь, хватаясь рукой за сердце. — Ненавидишь меня. Взгляд Ванцзи цепляется за клеймо Вэней в то же мгновение, как его замечает Сичэнь. Они смотрят друг на друга, и Сичэнь распознаёт намерения в глазах брата, как только тот срывается с места. Откуда-то, из глубин, о которых он раньше не ведал, у него находятся силы вскочить на ноги и броситься за ним. Ванцзи хватает клеймо одной рукой, а Сичэнь сжимает его запястье. Тот безуспешно пытается вырвать руку из хватки, но ему удаётся лишь отбросить их обоих на пару шагов. Ванцзи цепляется за клеймо второй рукой, и Сичэнь бьёт его по костяшкам в попытках заставить уронить инструмент. Его кости всё ещё полны ужасов Илина, которые просачиваются в кровь и отравляют Сичэня изнутри, но сейчас, когда он пытается забрать клеймо из рук Ванцзи, сердце бешено бьётся и вырывается из груди. Они дерутся словно дети — почти как дети, ведь даже маленькими они не дрались. Ванцзи тянет Сичэня за волосы, и тот, вскрикнув, дёргается вперёд, отчего Ванцзи на мгновение теряет равновесие. Он так сосредоточен на этом нелепом процессе, что, когда слышит крики, даже не сразу узнаёт собственный голос. — Лань Чжань, Лань Ванцзи, остановись, хватит, отпусти! — он вырывает клеймо из хватки брата и поднимает его над головой, да вот только сейчас Ванцзи выше, а потому просто хватается и снова тянет его вниз. — А-Чжань, Лань Чжань, Чжань-Чжань! Хватит! Прошу, хватит! Остановись! Сяо Чжань, отпусти! Они бьются за него ещё несколько минут и успевают уронить целую гору свитков до того, как у Ванцзи получается ударить его локтем в живот, отшатнуться на пару шагов и прижать раскалённый конец клейма к своей груди. Сичэнь кричит. Клеймо с грохотом падает на пол. Он уже рядом, когда брат обрушивается на пол, ловит его и осторожно обхватывает руками. Запах жжёной плоти ужасающ и до тошноты сладок. Он всхлипывает, некрасиво и хрипло, и прижимает Ванцзи ближе к груди, пока брат болезненно хватает воздух. Тяжёлое дыхание Ванцзи напоминает Сичэню о той ночи в ханьши, когда он держал в руках дрожащего брата и они горевали по матери в холодных комнатах. Сичэню остаётся лишь гадать, суждено ли ему пережить всех, кого он любит, оплакивать их в одиночестве этого места. Он склоняется над ним, едва слыша хриплые вздохи за собственными всхлипами, и прячет лицо в волосах Ванцзи. Кровь пропитала обожжённую ткань вокруг раны, и Сичэнь, сам того не замечая, начинает говорить вслух. — Сколько ещё раз мне смотреть на то, как ты истекаешь кровью, диди? Ванцзи не отвечает. Даже его зажмуренные веки не помогают скрыть от глаз Сичэня проступающих под длинными ресницами слёз, а от его ушей того, как прерываются и без того дрожащие вздохи. — Я уже похоронил мать и отца. Ты тоже меня бросишь? — Сичэнь прижимает его ближе к груди, и Ванцзи прячет лицо в плече Сичэня, пропитывая слезами тонкую ткань. — Бросишь, хоть у меня больше никого в этом мире не осталось? Ванцзи бормочет что-то ему в плечо, и Сичэнь немного отстраняется, чтобы разобрать слова. — Хотел, чтобы А-Юань жил здесь. Сичэнь снова давится всхлипами. Он не знает, что на это ответить, как думать о чём-то, кроме брата, истекающего кровью в его руках. Ванцзи пытается снова. — Хотел, чтобы А-Юань жил здесь. В Облачных Глубинах, — он делает глубокий, дрожащий вдох, его слова всё ещё смазываются в одно. — Хотел, чтобы его воспитали, как меня, — Сичэнь уже собирается его остановить, когда вдруг следующее предложение выбивает землю из-под ног: — Хотел, чтобы его воспитал ты. — Что... — выдавливает Сичэнь между всхлипами. Пусть и медленно, но Ванцзи поднимает руку и промакивает щёки Сичэня рукавом. — Ванцзи жаль, — говорит он, и Сичэню остаётся наблюдать за тем, как закрываются его глаза и затихает всё ещё рваное дыхание. Сичэнь воет, а затем снаружи доносится шум, шаги двух людей и два голоса, переругивающихся громким шёпотом, который столь хорошо даётся только клану Лань, и в подвал врываются дядя с тётей. Дядя только успевает открыть рот, как тётя Лань Цицзай захлопывает веер прямо перед его лицом. — Лань Цижэнь! Не смей! Я тебя на пять лет старше, что, никакого уважения не осталось? Давай-давай, бери этот талисман и уноси младшего племянника отсюда в мой павильон! Этот парнишка прямо как его отец, совсем жить не хочет — я бы его усыпила ещё на три года, раз он так и рвётся покинуть уединение каждые две минуты! К удивлению Сичэня, дядя не начинает спорить и просто прижимает к груди Ванцзи листок бумаги, в котором Сичэнь узнаёт стабилизирующий талисман. Тот вспыхивает, закрывая его щитом из духовных сил, и дядя осторожно поднимает Ванцзи, а затем взбирается с ним по лестнице, оставляя Сичэня рыдать на полу. Лань Цицзай помогает ему подняться на ноги. — Лань Хуань, А-Хуань, не плачь, — говорит она, сжимая его в объятиях. Сичэнь куда выше неё, но всё равно прижимается щекой к её волосам, пытаясь медленно дышать и взять себя в руки. — С Чжань-Чжанем всё будет хорошо. Глупые племянники, ну что же вы так любите ходить над пропастью? Всё усложняете и усложняете этой целительнице жизнь, ох... Без тела брата руки кажутся холодными и пустыми. Сичэнь невольно вспоминает о девяти сбитых солнцах и десятом, которое осталось в небе одно и наблюдало за медленным и мучительным падением братьев. Как, должно быть, ужасно терпеть дни в одиночестве. Возможно, Хоу И оставил одно солнце над землёй не из милости, а чтобы обречь его на ещё более медленную смерть. На руках Сичэня теперь кровь тысячи солнц, но, как и в легенде, одно всё ещё живо, и его круглое лицо пылает жаром в доме их семьи. — Мы оставим этого мальчика. Мы оставим А-Юаня здесь, — говорит он ей в волосы, и она смеётся. — Да, я так и думала. Ему уже выделили лобную ленту и маленькие голубые одежды, как и остальным детям, — она отстраняется и похлопывает Сичэня по руке. — А теперь иди и отдохни, хорошо? Завтра тебе придётся показать малышу гору. Он кивает и, не замечая ничего вокруг, взбирается по лестнице и идёт к ханьши. Над ним простирается чёрное небо, но этой ночью его мир окрасится в красный. --- — Смотри, Лань Юань, — тихо шепчет Лань Сичэнь в первый же вечер после того, как ребёнок просыпается. Крошечная белая лента резко выделяется на фоне чёрных волос и светло-серых глаз его новоиспечённого племянника. — Это наши правила и устои. Я уже их знаю, а ты скоро начнёшь всё это учить, и я хочу, чтобы у тебя уже было преимущество. А-Юань прячет лицо в плече Сичэня и тянет его за волосы. — Их так много, дядя. — Да. И как бы замечательно ни было, знай ты их все, в первую очередь помни, — он смотрит племяннику прямо в глаза и улыбается, постукивая пальцем по его груди прямо над сердцем, — благочестие исходит отсюда. Лань Юань кивает со всей серьёзностью, и они снова поворачивают на тропу, ведущую вверх к ханьши, где Лань Юань будет жить до тех пор, пока Ванцзи не оправится и сможет забрать его домой. В чёрном бархате неба над их головами полная луна сияет до невозможности ярко.