они знакомятся так:

Они знакомятся так: Кан Ёсан, многообещающий первокурсник, появившийся одновременно на всех университетских тусовках сразу после рождества, затуманивший многие головы и многие сердца своими платиновыми волосами, прикрывающими уши, но подчёркивающими длинную ломкую шею, сидит в окружении восторженных жертв собственного обаяния, и ведёт себя, как нарисованный принц из игры-симулятора отношений для одиноких дамочек. До рождества его вообще никто знать не знал и видеть не видел, но сейчас о нём грезит добрая четверть населения университета, включая особенно романтично настроенных учителей. Ёсан рассуждает о том, что хотел бы написать книгу о свободе, праве выбора и необходимости рисковать во имя высоких материй, благосклонно улыбается особо отзывчивым слушателям, то и дело поправляя свою божественную чёлку цвета жидкого белого золота, что лишь усиливает риск сердечных приступов у окружающих. Пак Сонхва, подающий самые серьёзные надежды студент четвёртого курса, в контрасте со смазливой модельной внешностью, имеющий финансовую и юридическую грамотность намного выше, чем у многих работников судопроизводства, пьёт красное сухое Кьянти из большого бокала маленькими глотками, присев на спинку дивана, и наблюдает за блондином через дверной пролёт и метров пять. Сонхва не любит привлекать к себе массовое внимание, ему куда интереснее отдельные, тщательно им самим отобранные личности, могущие одним взглядом или вздохом убедить в собственном божественном происхождении, не тратя ни времени, ни сил на пустые слова и фальшивые улыбки. Сейчас у него иссиня-чёрные волосы, острые, как стрелы, брови, чуть подведённые уголки глаз и коллекционные гуччи на запястьях и на тонкой коже за ушами. Сонхва делает очередной неторопливый глоток терпкого вина, едва заметно улыбается, поймав обманчиво спокойный, горячий в послевкусии взгляд Ёсана, и коротко подмигивает, приняв невысказанное вслух приглашение. Вот и всё, капкан захлопывается для обоих. - Кем ты хочешь быть? – спрашивает Сонхва, вовсе не специально понижая голос до бархатного густого полушёпота: ему нет нужды специально соблазнять своего нового знакомца, то, что тот соблазнён окончательно и бесповоротно, очевидно для обоих. Ёсан выглядит слегка удивлённым, но в уголках его рта таится такая улыбка, что не поймёшь, чей она подарок – бесовской, или ангельский, когда он заправляет рассыпающуюся прядь волос за ухо, и мурлычет ответ: - Как – «кем»? собой, конечно. Я просто хочу быть собой. - Пожалуй, в этой стране подобное желание – самое недостижимое. Айдолом и политиком стать намного проще. - Я не знаю, кто врёт больше, чем политики и айдолы. - А ты? – Сонхва протягивает свой бокал, позволяя его наполнить, и смотрит с испытующей, но всё ещё лёгкой улыбкой. - А я всегда честен, - говорит Ёсан, и во взгляде его пляшут демоны, что красивее всех ангелов вместе, - с собой. До прочих мне нет дела. - Значит, ты можешь меня обмануть? Ёсан наклоняется и, не предупредив и не спросив разрешения, медленно целует в губы. Сладко целует, почти невесомо, но томительно и горячо. Сонхва узнал его сегодня, Ёсан мечтал о нём с первого учебного дня. - Только не тебя. - Значит, я исключение? – Сонхва вовсе не кажется ни удивлённым, ни расстроенным, ни недовольным этим поцелуем. Только губы чуть языком трогает, словно проверяя, каков этот, их первый, поцелуй был на вкус. - Ты – исключителен. Сонхва устраивается удобнее на своём широком диване в гостиной, покачивает винный бокал в ладони, и просто рассматривает только что пойманное, но явно и не помышляющее о том, чтобы улизнуть обратно на свободу, божество. Ёсан говорит о какой-то замысловатой свободе, о том, что быть собой означает выходить за рамки общественного мнения, не ограничивать себя гендерными и социальными ролями, совершать глупости и прекрасные безумства во имя любви. Сонхва улыбается, потому что сам был таким же на первом курсе: хотел бороться, проповедовать, завоёвывать, и чтобы каждый видел его развивающееся гордое знамя… Успокоился постепенно, понял, что быть самим собой означает лишь одно: делать то, что любишь и любить то, что делаешь. Но в сущности Ёсан об этом и говорит, поэтому Сонхва ни перебивает, ни спорит, ни умничает, просто улыбается и пьёт любимое красное. - Мы будем самой оглушительно красивой парой за историю университета, - мурлыкает Ёсан неделей позже, и Сонхва прикрывает глаза и приоткрывает рот, подставляя кончик языка под мягкий томительный поцелуй. Да, они будут самой оглушительно красивой парой. - Это акция? – мягко интересуется Сонхва, снимая обувь, и проходя в спальню, где настежь открыто окно, пахнет вином и жасмином, где пахнет Ёсаном, который выглядел бы куда более спокойно и невинно, если бы просто был обнажён. – Надеюсь, не общественная. - Это просто я, - пожимает хрупким плечом беловолосая бестия, - это – часть меня, вот и всё. - И давно ты бережёшь от меня эту часть? Сонхва берёт в ладонь протянутую ему ножку, осторожно сжимает тонкую щиколотку, и поправляет чулок так, чтобы чёрная стрелка шла ровно по середине округлой пятки, и выше, до самого бедра. - Нет, придумал сегодня днём. Красиво? - Бесконечно красиво. И опять Сонхва ничему не удивляется, не задаёт вопросов, не отрицает и, конечно, не осуждает. В конце концов, они оба действительно умеют ценить настоящую красоту, и, кроме этой красоты и честности друг с другом, очень мало что имеет хоть какое-то значение. Вот, пожалуй, ещё хорошее вино. Ёсан словно специально подбирает черты своего характера из максимально непохожих, с виду не подходящих, просто не могущих сосуществовать в одном человеке, могущих лишь диссонировать и раздражать окружающих. Но всё дело в том, что он и правда предельно честен, до смешного искренен в своих проявлениях, и за это Сонхва любит его так сильно. - Полдня провозился в гараже, - мурлычет он, безуспешно заправляя пока ещё слишком короткие для этого пряди за изящное ушко, - но всё бесполезно, пока не придут запчасти. Поэтому, пока что, мой котик останется под домашним арестом… - И губки дует, как избалованная принцесса, пока сочувственно вздыхающий Сонхва натягивает второй чулок на его стройную длинную ногу. – Скольких людей ты сегодня сожрал, любовь моя? - Ни одного нового дела, неудачный день, скучный. Налей мне вина? Ёсан же искренне благодарен за отсутствие малейшей актёрской игры, за то, что нет между ними притворного удивления, надуманного восторга, какой-либо нечестности. Потому что он всю эту красоту сегодня утром захотел, днём купил, а сейчас надел – не для того, чтобы и так прекрасная постельная жизнь стала ещё более насыщенной и разнообразной. Сонхва любуется, пока Ёсан встаёт, поправляя непривычные узкие лямки и кружево на своём теле, пока откупоривает бутылку, пока с тихим умиротворяющим плеском наливает вино в два одинаковых бокала. - Если тебе нравится, я взял и для тебя. ощущения такие, знаешь… восхитительные. Никогда прежде я не чувствовал себя настолько красивым. - Ты изумительно красивый. - И ты, - Ёсан наклоняется и целует, медленно, но требовательно и горячо, - в любой одежде, и вовсе без неё. Всегда. Невозможно красив. - Я тебя тоже, - говорит Сонхва, и тонет, потому что юное и искренне-наглое то ли божество, то ли исчадие самого жаркого ада, умеет ласкаться так, что сама планета начинает кружиться вокруг солнца медленнее и осторожнее. Чтобы не мешать. И кто бы поверил, что таким, как они, ведомо, что есть «любовь» в наивысшем и честном её проявлении. Никто. Людям нравятся штампы и ярлыки. Ёсану нравится, как его любимый человек сводит острые, как стрелы, брови к переносице, когда ему хорошо-хорошо с ним. Сонхве нравится, как Ёсан, меняя в душе запах машинного масла на орхидею и иланг-иланг, учит его быть честным с собой, и просто любить то, что делаешь и делать то, что любишь. Как Ёсан, каждым своим действием, учит этому весь мир. Как Ёсан, будь он в джинсах, или шёлковом кружеве, невыносимо сладко ласкается, каждым своим прикосновением доказывая само существование любви. OWARI