Клетка: расколотое эго

Мы были одним с самого начала. Но кто из нас появился первым? Сколько раз задаю себе этот вопрос, но так и не нахожу ответа. Лишь смутные обрывки прошлого проносятся в голове. Я помню себя, стоящего возле изувеченного мужчины, помню, как пытался смыть кровь со своих рук, и меня тошнило в раковину, пока неясное, мерзостное чувство расползалось по натянутым до предела нервам. Помню испуганную женщину, что с заплаканными глазами всё причитала: — Рейчел, милая, что же ты наделала!.. Рейчел? Это моё имя? Но почему она называла меня женским именем? Единственное чёткое воспоминание из жизни за пределами этих стен окрасилось багряными разводами крови и отвратительным привкусом рвоты. Но печальный взгляд той женщины всё не выходит из головы, не стирается временем, хоть я даже не могу вспомнить её имени, и кем она была для меня. Или, может, кем она была для тебя, Рейчел? Солнце редко заглядывает в закрытый решёткой оконный проём, минуя толщи бетона и окутывая белые стены ярким светом. Всё здесь такое белое, контрастно отличающееся от глубокой, непроницаемой тьмы того странного места. Я не хочу возвращаться туда, но всякий раз внезапно, без какой-либо периодичности предо мной предстаёт эта незыблемая чернота, и я ищу выход оттуда, чувствуя себя беспомощным насекомым, запертым в коробке. Не хочу возвращаться!.. Не хочу возвращаться!.. Я не хочу снова туда возвращаться! Эй, Рейчел, когда я нахожусь в нашей палате, ты вместо меня отправляешься в ту темноту? Тебе тоже страшно? Насколько реально твоё существование, Рейчел? Кто ты? И где заканчиваются границы моего «я»? Достав из тумбочки толстый блокнот, я бросаю короткий взгляд на стол, заваленный бумагами. Вырванные листы хаотично разбросаны повсюду. Хотя я всегда соблюдаю порядок в своей комнате, но тебе это, похоже, не по нраву. Забавно. Даже наши рутинные привычки в корне различны, отчего трудно поверить, что ты можешь быть мной. Чёрт возьми, это какая-то нелепость! Но подняв с пола скомканный лист, я нахожу рисунок, которого не видел прежде. Неровными линиями изображён океан. Белый корабль, подняв паруса, плывёт по тихой морской глади, в которой отражается полная Луна, льющая сверху серебряный свет. Такой умиротворяющий пейзаж, но отчего-то мне больно смотреть на него. Рейчел, что ты чувствовала, когда рисовала его? Тебе тоже было больно? Открыв блокнот, я размышляю, что же написать, с чего начать наше знакомство. Если ты действительно существуешь, то ответишь мне, правда? Подтвердишь своё присутствие во мне? С этой мыслью я начинаю писать, хватаясь за иллюзорную нить вспыхнувшей на мгновение надежды. Но не успеваю закончить письмо, как ненавистная темнота вновь смыкается вокруг меня, окутывая пеленой непрерывной тревоги. Это никогда не прекратится. Очнувшись, я вновь оказываюсь в окружении давящих белых стен. Пределы этой комнаты равны площади замкнутого круга черноты из моего сна — второй реальности, — но такой же омерзительной. Под подушкой нахожу свой блокнот, и не могу сдержать нервного смеха: ты всё же ответила. Ну здравствуй, Рейчел, моё второе «я». Или всё же это я являюсь твоей другой половиной? Вчитываясь в слова, написанные аккуратным почерком, я испытываю странное волнение, и руки предательски дрожат, хотя я знаю, что каждая буква в этом письме была выведена мной же. Ты пишешь об океане; о почти забытом мире за стенами; о женщине, что подарив нам жизнь, оставила нас гнить в этой чёртовой больнице. Пишешь о незнакомой мне жизни, к которой хочешь вернуться. Я пишу о чёрной бездне, лишённой звуков и запахов; пишу о множественных обличиях смерти, предстающих в моём сознании; пишу о книгах, служащих единственным развлечением, дарующим спасение от настигшей нас действительности. Изо дня в день обмениваясь мыслями и чувствами, мы создаём свой собственный мир. Принадлежащий лишь нам и никому более. В симуляции счастья, в суррогате душевной близости, мы забываем о навеки утраченном, всё больше теряя себя. Или, может, вновь обретая? В зеркале я вижу своё — твоё — отражение, — но не могу увидеть мир через призму твоего восприятия, хоть мы и едины душой. Мы выглядим, как молодая болезненно исхудавшая девушка с растрёпанными светлыми волосами и измождённым лицом. Коснувшись зеркала рукой, я провожу пальцами по контурам нашего лица в отражении, по чуть приоткрытым бледным губам, и, приблизившись, целую тебя, глядящую на меня из зазеркалья. Холодно. Это стекло такое холодное… Истерический смех рвётся из груди, и я хохочу, как безумец, медленно сползая на корточки, царапая короткими ногтями это чёртово зеркало. Мы существуем лишь в пределах одной оболочки. Я существую лишь в пределах твоего эго, создавшего меня. Ты спрятала во мне свою боль — воспоминания, что жаждала стереть. И я могу лишь писать тебе, выводя на бумаге буквы твоей — нашей — рукой. Без возможности дотронуться, без возможности поговорить. Не в силах увидеть вместе с тобой бескрайний океан, о котором ты рассказывала. Острая боль на миг отрезвляет, и я замечаю капли крови, стекающие по моему — нашему — запястью, впитывающиеся в белые рукава рубашки, оставляя тёмные пятна. Из сочащегося кровью кулака торчат мелкие осколки. В разбитом зеркале — искажённая реальность, оскалившись, смотрит на нас. — Скажи, Рейчел… — Я и не помню, когда говорил вслух в последний раз, оттого собственный тихий и хриплый голос кажется чужим. — Ты хочешь вместе со мной покинуть это место? — Наши губы сгибаются в горькой усмешке. В крупном осколке, сжатом в моей руке, я вижу твоё печальное лицо. Всё будет хорошо, Рейчел. Тебе больше не придётся плакать. Стекло легко скользит по коже, вспарывая голубоватые нити вен. Кровь течёт по листам блокнота, но я продолжаю писать онемевшей рукой: «Скоро мы встретимся».