Солнце на дне океана

      Томиока был холодным и неприступным, будто огромная глыба льда, стоящая в порожней снежной пустыне, отбрасывая тень чернильную, исполинскую. Он, казалось, всегда приходился в полнейшем одиночестве, как перекати-поле шагал и шагал в пустоту, поглощаемый тем скверным, тревожным, печальным и глубоким миром, что сотворил для себя самого. Одиночество его было овеяно грустью и не вызывало в окружающих людях ни интереса, ни симпатии, ни малейшей капли какого-то жалкого, такого нужного, но нежеланного сострадания. Всем вокруг такой молчаливый, безэмоциональный человек, как Гию, казался скучным, монотонным, нудным, да и уважения особого отчего-то не вызывал, несмотря на все свои труды и усилия, на которые положил собственную жизнь. И всё же, возвращаясь к той тени, что отбрасывал молодой истребитель демонов, хотелось бы сказать, что многое скрывалось именно там. Томиока хоть был человеком серьезным, но между тем справедливым. Его теплое, нет, горячее, в отличии от внешней оболочки, сердце было уязвимым, изрезанным, а в голове его роились мысли, полные переживания и боли. Недолюбливают, избегают, недостоин. Он считал себя лишним, считал себя ненужным, считал себя бесполезным. В его душе была дыра, размером с Бога, но никто не пытался заполнить её, никому он не сдался. Так Гию считал, но не так всё было в самом деле.       Среди Столпов всегда было довольно спокойно. Командная работа и уважение к товарищам, как к самому себе, порой, было неотъемлемой частью, ведь что может сотворить группа людей, не питавшая друг к другу доверия? Вся эта умиротворенная атмосфера некого комфорта, созданного общими усилиями, однажды разрушилась, как это бывает обычно: неожиданно, внезапно, незапланированно. Никто и подумать не мог, что появится ещё один истребитель, да ещё и такой необычный. Йоко Мэсэйоши была странной, гиперактивной и достаточно раздражающей, чтобы сразу не понравится спокойному Томиоке. Новый Столп Солнца никак не могла усидеть на месте, постоянно шутила и так неприятно, по мнению Гию, смеялась. Её голос резал слух, а одного появления было достаточно, чтобы юноша нахмурился и стал недовольно что-то бурчать себе под нос, чего никогда раньше не делал вовсе. Это продолжалось довольно долго, стало настолько привычным, что Гию и не заметил, как что-то начало меняться.       — Ренгоку-сан, Шинобу-сан! — раздался веселый громкий голос откуда-то со стороны и Столпы обернулись, уже прекрасно зная, кто именно приближается. Как всегда радостная Йоко бежала к ним, широко улыбаясь и слегка припрыгивая.       — Добрый день, — тепло улыбнулся Кеджуро. Он считал, что при виде этого маленького солнышка было невозможно сдержать улыбку. Смех девушки заразительный, глаза светятся счастьем и завораживают, а голос приятный, мелодичный.       Шинобу лишь смерила Мэсэйоши фальшиво-дружелюбным взглядом и фальшиво-приветливой улыбкой. Ей это «солнышко» определенно не нравилось и неприятно светило в глаза, ослепляя.       — А где Томиока-сан? — лучистые светло-янтарные глаза задержались на веселом Ренгоку.       Добрый и честный Столп Пламени хотел было открыть рот и ответить на вопрос, желая тем самым помочь, но Кочо прервала его и в глазах её цвета расцветающего сиреневого гиацинта сверкнуло что-то неприятное, резкое и колкое:       — Кажется, вы с ним хорошо сошлись, Мэсэйоши-сан, — она улыбнулась, но улыбка эта была насмешливая, лукавая. Девушке так и хотелось задеть раздражающую Йоко, а вместе с ней захватить и Гию, которого также не любил коллектив. — Неудивительно.       — Да? Почему же? — она непонимающе склонила голову набок. Её детская наивность и доверчивость играла с ней злую шутку.       — Ну, вы такая же отталкивающая и невыносимая, как и Томиока-сан, — с каждым словом солнечная улыбка медленно спадала с лица и девушка хмурилась, не до конца понимая, почему Шинобу внезапно стала такой. — Думаю, вам как раз стоит держаться вместе, потому что больше никто не сможет выдержать вашего общества.       В тот самый момент, когда Ренгоку уже хотел было остановить Шинобу, что будто сорвалась с цепи, и увидел, как расстроилась от её слов Йоко, понурив голову, из-за угла вышел тот, о ком секунду назад шёл разговор. Гию, конечно же, слышал всё от начала до конца, хоть и не хотел признаваться, что подслушивал. Его лицо, как и всегда, не выражало ничего особенного, ни злости, ни удивления, лишь сердце в груди как-то больно кольнуло от ядовитых слов. Сейчас казалось, что Шинобу была верткой, быстрой змеей, а Томиока и Мэсэйоши — её жертвами, маленькими мышками, загнанными в угол, но первый просто не обратил должного внимания, а вторая не желала оставлять всё вот так.       — Шинобу-сан, да как… Как вы можете так говорить? — девушка посильнее сжала кулаки, отчего костяшки пальцев побелели, и, нахмурившись, подняла на неё свой взгляд. В нем не было ненависти или презрения, что имели место быть, но она выглядела серьёзно, недовольно. — Подобное поведение с вашей стороны — полная глупость! Что такого вам сделал Томиока-сан?! Почему вы так не любите его? А уж если и не любите, то прекратите наконец издеваться над ним и унижать!       Ренгоку был поистине удивлен подобным поворотом. Он никогда не видел Йоко в таком состоянии, нет, она, конечно же, была серьёзной в моменты сражения, но уж точно не такой, да и сам факт того, что она сейчас защищала не себя, а честь человека, который и сам-то не самым лучшим образом обращался с ней. Кеджуро вздохнул, прикрыл глаза, а когда открыл — заметил удивленное, ничего не понимающие лицо самого Гию, что стоял совсем неподалёку, и присутствие которого, судя по всему, Столп Солнца даже и не заметила. Шинобу какое-то время молчала, с неподдельным, исключительным интересом всматриваясь в лицо девушки. Подобные слова не перевернули в душе Кочо чего-то важного, но что-то шелохнуться заставили и она, легко улыбнувшись, решила отступить.       — Не стоит, — услышала за собственной спиной Йоко, когда только хотела сказать ещё кое-что, но чья-то теплая ладонь легла на её плечо, не сжимаясь, так мягко и аккуратно, словно опасаясь навредить. — Этого достаточно.       Томиока выдохнул, опустил голову, как раз в тот момент, когда Мэсэйоши обернулась на мягкий, будто мурчащий голос, такой тихий и ласкающий слух. Она удивленно подняла на него глаза, смотря снизу вверх. Сейчас он казался таким спокойным, будто на лице его застыло чистой воды умиротворение, а стоило ему открыть глаза, как застыла и сама Йоко. Темно-синие глаза встретились со светло-янтарными и девушка увидела в глубине глаз юноши что-то такое, чего никогда не видела раньше. Словно на дне тихого, безбрежного океана была боль пронзительная, мучительная, щемящая сердце.

***

      Тишина витала в воздухе как легкий, сладковатый, но такой призрачный запах стоящих на белоснежных подоконниках цветов. Аккуратное, пышное лимонное дерево с маленькими плодами и маленький, почти невзрачный, розмарин в глинянном бледно-оранжевом горшочке, на первом подоконнике; изящный, привлекающий внимание, такой белоснежный и чистый спатифиллум и стоящие по обеим сторонам от него бегония и пеларгония — на другом. Все эти растения мягко очищали воздух, придавая комнате некой загадочности и волшебности. Даже ночь растворялась в этом молчаливом спокойствии, напоминая о себе лишь россыпью малюсеньких, крошечных ярких звездочек на темном небе и свежим, влажным и холодным полуночным воздухом. Он обжигал легкие, опалял собой нежную, мягкую кожу, не прикрытую легкой ночной рубашкой. Сейчас, в этой тиши, такой спокойной и глубокой, девушка, стоя посреди помещения, ощущала на душе безмятежность и умиротворенность, граничащие с какой-то непонятной, липкой тревогой и странным, таким непривычным беспокойством. Стоило закрыть глаза, как в темноте являлся образ Гию, такого ранимого, чувствительного… Раздался тихий, осторожный стук.       — Войдите.       Дверь приоткрылась с легким скрипом, прорезавшим тишину. Нежданный гость заглянул внутрь и Йоко тут же узнала черную растрепанную макушку Столпа Воды. Он прошёл внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и на негнущихся ногах просеменил к девушке, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Томиока не знал, зачем пришел сюда, искренне не понимал, что потянуло его к этой раздражающей девушке, но сегодня он впервые ощутил к ней что-то теплое, все его израненное существо источало благодарность и заинтересованность. А впервые ли? В горле застряли слова признательности, все мысли в голове смешались и он просто стоял и с приоткрытыми губами смотрел на Мэсэйоши удивленным, ошарашенным взглядом.       — Зачем ты сегодня наговорила всё это Шинобу? — вырвалось прежде, чем юноша смог опомниться. От собственных слов, сказанных так тихо, дрогнувшим отчего-то голосом, глаза Гию ошарашенно распахнулись ещё сильнее.       — Э… — Йоко как-то рассеяно взглянула на товарища. Для неё большим сюрпризом стал уже сам Томиока, пришедший к ней ночью, прямо в комнату, один. Объяснение на его вопрос вылетело из головы в ту же секунду, стоило только его задать, и она отвернулась, начиная быстро пробегать взглядом по комнате. — Ну, наверное, потому что Шинобу-сан была не права… И звучало всё это так обидно, что я не смогла сдержаться.       — Стоило побеспокоиться о себе, я тебя о помощи не просил.       Слова прозвучали грубее, чем должны были. Что-то одновременно кольнуло в сердцах Истребителей и в помещении наступило неловкое молчание. Легкий цветочный запах всё так же слабо бил в нос, он едва чувствовался, но был различим и, не зная, зачем, Гию повернул голову в сторону подоконников. Луна, свет которой пробивался сквозь бледный, кружевной тюль, была большой и такой яркой, что на секунду ослепила глаза.       — Томиока-сан, — тихо позвала Мэсэйоши и юноша вновь повернулся. В тот момент она стояла с опущенной головой, казалась такой маленькой и хрупкой, будто фарфоровой куклой, которую так просто взять и разбить. Тюль колыхнулся, в комнату влетел порыв прохладного ветра, заставляя поежиться и Томиока словно почувствовал всю боль девушки на себе, хотя раньше об этом и вовсе не задумывался. Она просочилась сквозь его кожу, прошла по всему телу, пробираясь до самых костей и где-то глубоко в сердце поселилась тревога, волнение. — Я понимаю ваши чувства и мне больно смотреть на то, как все старательно пытаются оставить в вашем сердце новые раны, — она шмыгнула носом и на пол упала одинокая горячая слеза. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали это, Томиока-сан!       Она не смогла сдержаться. Слезы маленькими извилистыми речками потекли по розоватым щекам, капая на пол, прямо к ногам. Йоко всхлипнула ещё раз и ещё, отчетливо чувствуя, как в груди сжималось большое, горящее сердце. Вся та боль, печаль и отчаянье, которые так хорошо скрывались за маской радости и жизнелюбия сейчас вырвались наружу, обнажая внутреннюю сторону. Хотелось выть. Хотелось упасть, разрыдаться в голос, бить кулаком об стену. Хотелось любви. Простой поддержки, простого внимания. Томиока, застывший на какое-то время, оглушенный словами и слезами девушки, словно действующий по зову чужого сердца, словно рефлекторно дернулся навстречу, заключая Мэсэйоши в кольцо рук, прижимая к собственному телу так осторожно и трепетно. Он чувствовал, как маленькие теплые ручки сжали ткань одежды, как она, будто бездомный, брошенный котенок, прижималась к первой в жизни протянутой руке. Отчего-то на душе расцвело непонятное облегчение. Томиока глубоко вздохнул, мягко погладив девушку по спине и прикрыл глаза. Все вокруг пропало, исчезло по щелчку чьих-то пальцев, и остались лишь они вдвоем, избитые, израненные, но такие чувственные души, вдыхающий усилившийся аромат цветов с белоснежных подоконников.       Томиока был холодным и неприступным, будто огромная глыба льда, стоящая в порожней снежной пустыне, отбрасывая тень чернильную, исполинскую… Но в тени этой скрывалась вся его любовь и благоволение к этой глупой, маленькой Йоко Мэсэйоши с глазами цвета янтаря и бьющимся, в унисон с его собственным, сердцем.       — Спасибо.