Громкое безмолвие

      В доме на площади Гриммо 12 редко бывало спокойно. Именно спокойно, а не тихо до такой степени, что слышится стук собственного сердце или скрип глубин дома, прежде никогда не слышимый.       В доме на площади Гриммо 12 обитатели либо орут до срыва голоса, будто не они — представители двадцати восьми священных фамилий, аристократы и гребаная элита с непоколебимым самообладанием, либо молчат до такой степени, что бормотание Кикимера становится оглушающе громким.       В доме на площади Гриммо 12 часто бывают и такое, что обитатели поместья кричат и молчат. Одновременно.       Им хочется кричать. Отчаянно и зло, до хрипоты, чтобы наконец услышали все то, что так сложно донести до упрямых родственников.       И они кричат. По разному. Кто-то изливает душу бумаге так, что рвётся сразу несколько страниц, а чернила пачкают руки, зарывающиеся после с хрипом отчаяния в волосы, кто-то с заглушкой и сырым яйцом для горла запирается в комнате и, дай Мерлин, чтобы комната осталась невредимой, а кто-то бездумно смотрит в потолок и безмолвно кричит в пустоту так, что уши закладывает.       Но все они молчат, ослы упрямые. И оглушающая тишина сжимает, давит в тисках невыносимой духоты собственного тяжелого дыхания и слишком частого сердцебиения.       Просто потому, что слишком тяжело это — признаться в слабостях тем, кто, как кажется на первый взгляд, может этим воспользоваться. И как-то в голову не приходит, что эти кто-то помочь могут. Что могут попытаться утешить, понять. Нереально это. Они же представители этой проклятой тёмной фамилии. Так они и живут. Оглушающе тихо и оглушающе громко. Но живут-то они недолго. И несчастливо. Потому что так жить — медленно умирать.